Но правды ради нужно сказать, что встречались мне все же пару раз и настоящие «борцы с режимом». Это были уголовники со стажем, явно в прошлом отменного здоровья и с до сих пор сильной волей. Их уважали даже менты, которые знали, что им пришлось вынести и какой ценой они заработали свой авторитет. Их редко «прессовали», и сидели они, как правило, в хороших хатах, уже не создавая проблем ни себе, ни тюремной администрации и не требуя больше положенного.

Низшие ступени тюремной иерархической лестницы занимают «обиженные», «опущенные» и «петухи». В то время в СИЗО на первом корпусе специально для них были отведены две общие камеры — «обиженка» и «петушатня». Да и на втором корпусе тоже были камеры-отстойники, куда традиционно забрасывали «обиженных». Например, тогда одна из таких хат была на четвертом этаже, рядом с нашей камерой, в которой я просидел в СИЗО большую часть времени. В ней постоянно менялся контингент, народ «каруселил», и мы никак не могли «отбить дупля» что же там происходит, пока один из контролеров не открыл нам глаза.

В качестве «пресса» заключенного могли ненадолго забросить в «обиженку». После этого он был уже запачкан. Хотя никто не считал его «обиженным», но проблемы у него появлялись. Особенно это практиковалось в отношении провинившихся из хозобслуги. В «петушатню» нормального подследственного «оперетта» никогда не забрасывала даже с целью «прессонуть». Не уверен, но могло действовать какое-то распоряжение или инструкция, а, может, это был один из неписаных тюремных законов. В «петушатне» была своя постанова: своя «первая семья», «смотрящий» — «мама» и своя жизнь, о которой достоверно мало что было известно, хотя слухов ходило предостаточно. Подробнее я коснусь этой темы в соответствующей главе.

И, наконец, особенной прослойкой в тюрьме являются наркоманы. О, это уникальные существа! Я недаром поставил их последними: на мой взгляд, они стоят на ступень ниже «обиженных» и «петухов». Старые зэки так прямо и говорят: «Наркоман хуже петуха» и соответственно к ним относятся. Прошло уже много лет, и если тогда в тюрьме наркоманов было много, то, я уверен, сейчас их стало намного больше. «Спрыгивая», благодаря аресту и изоляции с наркозависимости, они начинают приходить в себя и засовывать свои вечно сопливые носы в «первые семьи», называть себя авторитетами и вспоминать время, когда они еще были людьми. А таковыми назвать их уже невозможно, потому что так или иначе, но вся их жизнь подчинена одному приобретенному рефлексу — найти и пустить по вене. Когда говорят, что наркоман — это несчастный человек, не верьте. Во-первых, он не человек потому, что ничего человеческого у него не осталось, а во-вторых, он намного счастливее нас с вами, проводя в своем иллюзорном мирке большую часть жизни. Я бы их не лечил, а уничтожал, как инфекционную заразу. Пусть это прозвучит чуть ли не фашистским лозунгом: те, кто сталкивался с наркоманами, поймут о чем идет речь и наверняка меня поддержат. Посудите сами: среднестатистическому наркоману, сидящему на цыганском дешевом ширеве, нужно от 5 до 15 долларов ежедневно, чтобы не подохнуть от «ломки». Заработать такие деньги может не каждый здоровый человек, а наркоша — и подавно. Где взять, когда организм требует? «Намутить». Среди наркоманов попадаются бывшие спортсмены, выходцы из «золотой» зажравшейся молодежи и даже представители гуманитариев и коммерсантов, которые очень скоро становятся неотличимы от основной серой массы — что попало, как говорят, «ни украсть, ни покараулить». Спортсмены, которые еще не присели «на систему», т. е. «двигаются» пока еще не каждый день, а время от времени, и в состоянии кого-то грабануть, что-то из кого-то выбить и т. п., этим и занимаются. Молодые ссыкуны грабят бабушек и запоздалых прохожих, «выставляют» квартиры и коммерческие киоски. Те, кто уже «заторчал» по серьезному и теперь ничего, кроме поисков денег или бартера для покупки ширева, его больше не интересует, а здоровье уже не то, да и духа на серьезное преступление не хватает, занимаются «разводом лохов» — разного рода «кидаловом» (аферами). И еще одно: по статистике, один наркоман за свою недолгую и совершенно бесполезную жизнь втягивает в это болото в среднем от пяти до пятнадцати человек! Вся эта свора недочеловеков — сплошное преступное кубло, которое представляет собой реальную опасность для любого общества. В Европе придумали, как уменьшить риск роста преступности среди наркоманов: есть специальные места, где конченные наркоманы могут получить «дозу» бесплатно. Нам такая «гуманность» по понятным причинам не грозит, поэтому любой гражданин нашей страны может стать потенциальной жертвой изнывающего от желания «двинуться» наркомана. В момент, когда его никчемный организм просит, он готов пойти на все, лишь бы раздобыть ширево. Многие, отчаявшись найти деньги, идут в милицию и умоляют дать стакан соломы «на раскумарку», взамен предлагая сдать любую известную им информацию о местах приобретения наркотиков. И добрые менты дают, а то и продают наркоту из конфискованных запасов — чего добру зря пропадать! Кстати, из наркомана, совершившего преступление, практически никогда не выбивают показания. Его просто на два-три дня закрывают в камере, и через некоторое время он готов продать родную мать, лишь бы ему дали «двинуться». Он продает, и ему дают.

Я где-то вычитал, что наркоман никогда не пойдет на серьезное преступление. Чушь. Идут, да еще и на какие! Один бывший боксер под заказ женщины за 500 долларов забил на смерть ее мужа-алкаша. Группа наркоманов убила и расчленила труп приятеля, который «зажал» наркотики, разбросав куски тела по канализационным колодцам. Два молодых наркомана, вломившись в квартиру пенсионерки, замучили ее до смерти, требуя отложенные на похороны деньги… Примеров можно привести еще много.

Конечно, жаль молодых дурачков и дурочек, которых «присаживают» на наркотики наркоманы со стажем с далеко идущими целями. Сначала бесплатно пару раз дают попробовать, а потом говорят, что это все стоит денег — бери, где хочешь. Выбирают детей из зажиточных семей, и у родителей начинается кошмар… Когда украдены и «продвиганы» все родительские деньги и ценности, а тайное становится явным, этот новоиспеченный наркоман приползает на коленях «на хату», где варят «ширку», и умоляет дать «дозу». Вот тут-то дите и берут в оборот: девочка (а зачастую и мальчик) «отрабатывает» полученные наркотики своим телом, а пацан идет воровать или «на линию» — грабить поздних прохожих. Таких примеров — сплошь и рядом.

Запомните: никогда не верьте наркоману, не верьте, что он бросит колоться, никогда не пытайтесь сделать его своим напарником в любом деле. Я видел искренние слезы в глазах многих из них, когда они благодарили Бога и тюрьму за то, что «спрыгнули с системы». Как вы думаете, что они делали в первые часы после освобождения? Правильно: искали ширево и кололись, чтобы снова уйти в свой мир. Их просто нет с нами, и никогда не будет.

Основная масса наркоманов получает маленькие срока (часто их берут за хранение или сбыт наркотиков) — от года до двух. В тюрьме их недолюбливают, но меня поразила ненависть заключенных и особенно самих наркоманов к торговцам наркотиками. «Они наживаются на нашем горе». Да кто же вас заставляет покупать у них наркоту — не покупайте! Мало того: что бы вы делали, если негде было купить ваше сраное ширево? Да благодарите этого наркодельца за то, что он не дал вам подохнуть! Нет, бьют, «выламывают» из хат… Ведь известно, что спрос порождает предложение. Другое дело, когда наркоделец в погоне за наживой предлагает наркотики детям и подросткам в школах, уговаривает попробовать и в конце концов «присаживает» их на эту дрянь — вопросов нет, кара должна быть самой строгой. Но я таких не встречал. Зато не было наркомана, который бы не «двинул» первый раз одного или нескольких новичков. Вот и делайте выводы.

В общем, я могу только посочувствовать тем семьям, в чей дом пришла эта беда. Сколько горя может принести наркоман своим близким! И избавиться от наркозависимости способны только единицы…

Проведя полжизни в тюрьмах и выходя на свободу, основная масса бывших зэков по инерции продолжает жить «по понятиям», а многие так никогда и не могут до конца адаптироваться в «свободском» мире. От безнадеги или от нежелания поменять свой образ жизни они снова совершают преступления и обретают душевный покой, лишь вернувшись в привычные условия зоны. Понять, почему это происходит, можно только уяснив суть замкнутого круга, в который они попадают. Система отработанными способами превращает их в «лишних» людей, создавая на свободе столько социальных и моральных проблем, что большинство из них уже никогда не смогут вновь стать на ноги, даже имея желание «завязать». Вот почему, когда совершено преступление, районные опера первыми «дергают» ранее судимых по похожим делам, прекрасно зная, что таким образом есть шанс значительно увеличить процент попадания при поиске преступника.

Социальные корни имеет и патологическая ненависть простого воришки к «кабинетному» вору и бизнесменам, которые воруют головой, а не руками. Помните монолог волка в мультфильме «Жил был пес»? «А я тут всю жизнь мотаюсь, и никто мне просто так косточки не даст…» Вот так и люди-волки «пашут» на преступной ниве, постоянно рискуя жизнью и свободой, по сути, за гроши, которые они добывают грабежами, кражами и разбоем. Госслужащие и бизнесмены, по их понятиям, сидят в уютных кабинетах и одним телефонным звонком за минуту зарабатывают в тысячи раз больше. Обычная зависть? Наверное, да. Но в тюрьме ненависть доходит до своего апогея и может стать для коммерсанта настоящим адом. Я сам очень осторожно вступал в перепалки по поводу статуса и прав «хозяйственников» в тюрьме. «Вы — вонючие бизнесмены, это из-за вас я пошел воровать! Вас надо мочить и «ставить» ваши хаты. Наворовали у народа миллионы и жируете». Ох, сколько я слышал подобных разговоров! У меня, конечно, всегда были аргументы в свою пользу, но спорить можно только тогда, когда вы уверены, что у вашего оппонента не «сорвет крышу» и он не бросится на вас с заточкой. Нужно видеть, с какой ненавистью завсегдатаи тюрьмы смотрят на юных бизнесменов, дающих интервью с экрана телевизора. А в мыслях только одно: узнать бы его адрес и грабануть по выходу на свободу…

Интересна в социальном плане прослойка заключенных, которые имеют за плечами уже по несколько «ходок». Это «строгачи» и «полосатики» (соответственно, получившие строгий и особый режимы). Бесспорно, общаться с ними интереснее и легче, чем с молодыми ссыкунами, которые еще не нюхали пороха в уголовной жизни и всеми своими силами стремятся доказать сокамерникам, что они уже чего-то стоят. Обычно у «бывалых» их «мышиная возня» вызывает снисходительную улыбку и желание подучить дурачка уму-разуму. Почти у всех, особенно у тех, кто побывал на «крытой» (длительное тюремное заключение в специальной тюрьме — «крытке», дополнительная мера наказания по тяжелым статьям или как вид ужесточения режима для неисправимых нарушителей лагерной дисциплины), напрочь расстроена нервная система. Это выражается в бесконтрольных вспышках ярости по отношению к охране, реже — к сокамерникам, когда возникает спор. Их практически невозможно в чем-то переубедить, потому что они считают себя великими знатоками по всем жизненным вопросам («Просиди с мое…»). Вам лучше всего следить «за базаром» и иногда поддакивать этим зачастую уникально безграмотным лекциям. Но зато их знания уголовного мира — глубочайшие.

Меня поразила ненависть, с которой эти зэки относятся к особам женского пола. Большинство из них не имеют семей или потеряли их во время бесконечных скитаний по местам лишения свободы. Какими только эпитетами не награждают они женщин! Единственно неприкосновенной остается мать, в сторону которой я никогда не слышал ни одного плохого слова. На то недолгое время, когда они «откидываются» на свободу, всегда находятся спившиеся существа, только первичными половыми признаками напоминающие женщин, которые и становятся их сожительницами пока эти «бродяги» снова не «упаковываются». Понятно, что ни одна  из таких «временных жен» не будет носить передачи и не станет ездить на длительные свидания в зону. Поэтому в тюрьме в присутствии «строгачей» говорить хорошо о женщине считается дурным тоном. Абсолютное неверие в то, что их ждут на свободе, подтверждается часто цитируемой тюремной поговоркой: «Попал в тюрьму — меняй жену». Попробуйте сказать такому, что ваша жена собирается ждать вас годы! Вы будете высмеяны, и вам расскажут сотни историй о том, как «эти вонючки», пока их мужики «чалятся на киче», пускаются во все тяжкие, с обязательными личными примерами.

Часто молодые «строгачи» пишут письма в службы знакомств в поисках молодой вдовушки или разведенки с квартирой, у которой можно будет по выходу пожить какое-то время. Какие душевные письма получают наивные женщины, как трепещут их сердца в надежде устроить наконец свою разбитую жизнь! Наивные… Поверьте, ничего, кроме кошмарной жизни с ними вас не ждет. В одном случае из десятков тысяч переписка с зэком оборачивается счастливым браком. «Поездив по ушам», ушлый уголовник приобретает в вашем лице возможность получения передач и удовлетворения своих половых потребностей. Пока не выйдет на свободу и не поселится у вас. Через очень короткое время вы ему уже будете в тягость — он не создан для семейной жизни, да и сама жизнь на свободе быстро отторгнет его, и он снова надолго вас покинет.

Одинокую старушку с жилплощадью ищут себе и вышедшие после 25-30 лет отсидки «полосатики». На старости лет получить городскую прописку и возможность где-то приклонить голову — это мечта каждого из них, потому что альтернатива только одна: подохнуть в зоне, спецприемнике или нищенствуя где-нибудь на вокзале. Вот только жить они будут по зоновским понятиям до конца дней своих.

Есть хороший анекдот по этому поводу. С «особого» режима вышел зэк и решил жениться. Нашел себе молодку, охмурил и предложил связать судьбы, на что та согласилась. Расписались. Живут. Все хорошо, только не спит он с ней, и все тут. Она и так, и сяк, и приготовит вкусно, и сто грамм нальет — ни в какую, даже попыток не делает. И вот однажды во время ужина расплакалась она горько, да и говорит ему: «Все хорошо у нас, все ладно. Но объясни, любимый, почему ты меня совсем не хочешь трахнуть?» Он, с грохотом бросив на стол ложку: «Ты что, совсем с ума сошла?! Мы  же с тобой вместе хаваем!»

19. Контролеры

Не могу себе представить, чтобы кто-то из моих знакомых вдруг пошел работать контролером в ИВС, СИЗО или в зону. Для меня этот человек сразу бы перестал существовать.

Я не хочу огульно причислять всех работающих в подобных заведениях граждан к какой-то низшей человеческой касте, но подавляющее большинство из них действительно представляют собой бесценный материал для любого психиатра. Нет такого человека, на которого бы его работа не наложила неизгладимый отпечаток и не изменила бы его психику. По роду своей деятельности мне приходилось общаться с людьми, представляющими самые различные слои общества, но мента я вижу издалека. И даже если это штабной офицер в штатском или шифрующийся оперок, все равно после нескольких минут разговора с ним я уже точно знаю, что передо мной — мент. А если вы работаете под его «крышей» или ваш партнер по бизнесу раньше работал в милиции и возникла экстремальная ситуация, — будьте уверены, что спасена будет только его собственная шкура. Так уж они устроены, менты. Если в их ряды сдуру, в поисках романтики, острых ощущений или по какой другой причине затесался нормальный человек, не берущий взяток, не подделывающий протоколы, не избивающий задержанных, — ему конец. С волками жить — по волчьи выть, а иначе сожрут. Один из типичных вариантов, как такого сделать «своим», — завести на него дело, подкинув пакет с «травой» или маковой соломкой. Или садись в тюрьму, или будь как все. Из сотен тысяч сел, может быть, один…

Среди ментов тоже есть своя кастовость. К низшим кастам можно отнести «пэпээсников» (взводы патрульно-постовой службы) и «кротов» (охрана в метро), но ниже всех — контролеры спецучреждений. Вы представляете себе, что такое «обиженный» мент? Обиженный своими же, опущенный на дно служебного колодца и приговоренный вечно сидеть вместе с зэками в спецприемниках, в тюрьмах и на зонах. В тюремные и зоновские контролеры за редким исключением попадают те, кто вылетел из рядов нашей доблестной милиции за какие-то провинности или по своей дремучей тупости. Типичная провинность — алкоголизм. Типичное проявление тупости — неспособность логически мыслить, принимать решения и выполнять приказы, требующие активной работы мозга. У начальства такой подчиненный, как старый чемодан: и нести тяжело, и выбросить жалко. Тогда его рекомендуют для «особо важного задания» — охраны спецучреждения. (Есть такой анекдот: в УИН «особого» режима разговаривают два зэка. Один: «А чего это на вышках столько охраны?» Другой: «Действительно. Ну кто сюда полезет?»). Это приговор и конец карьере. Самый высокий взлет контролера (обычно это сержант или прапорщик) — стать начальником смены, «корпусным», который отвечает за порядок в корпусе и вертикальное положение десятка синяков-попкарей, таких же, как он сам. Все двадцать-тридцать лет рабочего стажа контролера складываются из фактического пребывания под замком вместе с заключенными, только камерой ему служит более просторный коридор одного из этажей тюремного корпуса да после смены он может ненадолго сходить отоспаться в домашней постели. Выходя на пенсию, они не могут найти себе места, потому что тюрьма для них уже давно стала родным домом…

Каждый из ранее бывавших в стенах СИЗО зэков сразу же пытается наладить хорошие отношения с контролерами на этаже. Это не просто, потому что попкари ученые-переученые горьким опытом, и не один из них уже поплатился за контакты с заключенными увольнением с работы. Как бы сладко ни распускал слюни камерный балагур, любопытная тетка в погонах всегда помнит, что он обязательно преследует какую-то цель. Это может быть все, что угодно, — от простого желания пообщаться с женщиной (женщин среди контролеров СИЗО около 40%) до выполнения какого-нибудь поручения. Зная всех «кур» в лицо, они или без боязни шли на контакт, или наоборот отказывались от любого общения. Я потом уже понял, что некоторые «куры» подсаживались операми не только под конкретных подследственных, но и сообщали обо всем «движении» на этаже, в том числе, стоя часами «под кормушкой», прислушивались и давали отчет о контактах контролеров с заключенными. Лис, очевидно, не давал такую информацию, поэтому большинство из его попыток наладить контакт с попкарями давали положительный результат. Хорошие отношения с дежурившим на этаже попкарем всегда приносили свои плоды обеим сторонам: камера подкармливала контролера вкусненьким из передач, заваривала ему чифир, коротала за разговорами часы его ночного дежурства, взамен получая ценнейшие по тюремным меркам блага — открытую кормушку в летнюю жару, возможность передать в соседнюю камеру или получить пакован табака или чая и даже, высунув голову в кормушку, перекинуться с подельником, сидящим на этом же этаже, парой слов. Бывало, попкари предупреждали нас о готовящемся шмоне; в «свою» смену можно было без опаски поиграть в карты, набить татуировку, а то и выпить водки. Однажды добрая тетка принесла мне мазь Вишневского, когда у меня в течение нескольких недель никак не проходил нарыв на пальце (сдуру выдрал заусенец)…

Из моего рассказа может показаться, что контролеры, в общем, нормальные, чуткие и сердобольные люди. К великому сожалению, это не так, и я привел вам далеко не типичные примеры. Это на их глазах творился беспредел в пресс-хатах, где по заданию оперов выбивались показания и «опускались» подследственные. Это из-за одного из них умер от инсульта подследственный на нашем этаже, когда в выходной день пьяную рожу два часа умоляли вызвать лепилу. Это «добрая» попкарша трижды за день вызывала ОМОН в камеру, где сидел бывший адвокат, настойчиво требующий, чтобы из их камеры убрали больного дизентерией. Это они вместе с операми паразитировали на заключенных, «отмучивая» через баландеров вещи и выпрашивая «пайки» у подследственных с их скудных передач. Все они, как и любой из других тюремщиков, виноваты перед Богом и людьми за все, что творится за стенами следственных изоляторов и исправительных учреждений. Какими бы хорошими они ни были, все равно каждый из них представляет собой кирпичик в мрачном здании жуткой карательно-репрессивной системы.

Нужно было просидеть много времени в камере, чтобы контролеры, присмотревшись к вам, поняли своими затуманенными алкоголем мозгами, что вы не представляете для них никакой опасности, и начали если не хорошо к вам относиться, то хотя бы не обращать на вас внимания. Должно было пройти больше двух лет для того, чтобы я мог послать попкаря в камеру к знакомым и попросить передать для меня табака и чая. Меня уже хорошо знали, не боялись, что я кого-то из них заложу (а я никого из них никогда ни о чем серьезном и не попросил бы!), и поэтому не отказывали.

Практически все контролеры, не зависимо от пола и возраста, к концу дня, особенно в выходные, когда не было начальства, напивались, как свиньи. Один из них частенько развлекал наш этаж по вечерам громкими песнями, волая в коридоре до полуночи. Старожилы рассказывали, как одна моложавая попкарша, напиваясь, регулярно выводила понравившегося ей арестанта в оперской кабинет, где придавалась с ним блуду, причем ее похотливые вопли были слышны во всех камерах. В конце концов ее таки уволили. За деньги можно было на короткое время «заехать» в камеру к «подельнику», приятелю или на разборку.

Все они участвовали в шмонах. Многие из них наотрез отказывались открывать «кормушки» в жару, а были и такие, которых я видел только выходя из камеры — угрюмые, нелюдимые, всех ненавидящие.

Контролеров в тюрьме много. У каждого из них своя работа, и если кто-то в смене бывал замечен в попытке что-то передать на свободу, его увольняли, а смену «каруселили» — бросали на разные корпуса, ставили на «вышки» (на охрану периметра СИЗО в специальных будках на внешних стенах) и тому подобное. Но если смена не «залетает», то, как правило, положение ее стабильно и она прикреплена к одному месту. На прогулку подследственных выводят контролеры прогулочных двориков, контролеры бани — в баню, «больнички» — в медчасть, свиданки — на свидание, передач — принимают и иногда вместе со шнырями приносят передачи, боксиков — принимают и отправляют подследственных в ИВС и суды, а осужденных и «транзитников» — на этапы.

20. Отверженные

Эта та самая тема, которая почему-то интересует многих, особенно женщин. Кто-то когда-то внушил нашему народу, что в тюрьмах сплошная поножовщина и тотальный гомосексуализм. Сокамерники Знаменного со смехом рассказывали мне на «боксиках» о его дебютном заезде в хату. Как положено, его приняли, указали, на какую нару положить матрац, напоили чаем. Немного освоившись, он задал вопрос, который, видимо, волновал его больше всего: «Мужики, а как нужно себя вести, чтоб в жопу не трахнули?» Народ выпал в осадок…

Раньше я считал гомосексуалистов отверженными и несчастными людьми, несмотря на то, что я достаточно демократичен в этом вопросе и считаю, что каждый вправе выбирать, с кем ему спать. Нетрадиционная сексуальная ориентация кого-то из бомондовской тусовки у меня, как и у большинства нормальных людей, вызывала недоумение и даже некоторое сочувствие. Столкнувшись с этой человеческой проблемой в тюрьме (а там действительно это становится проблемой), я стал относиться к гомосексуалистам так же, как и к наркоманам. Вы спросите почему? Попытаюсь объяснить.

Научные исследования давно доказали, что гомосексуализм имеет генетическую природу и достаточно часто встречается даже в животном мире. Предрасположенный к гомосексуализму мальчик уже в раннем детстве становится непохожим на своих сверстников, выделяясь влечением к девчачьей одежде, игрушкам, играм и проявляя интерес к другим мальчикам как к сексуальному объекту. Должны ли родители бить тревогу? Бесспорно! Психологи рекомендуют отвлекать и направлять такого ребенка в правильное русло, рассказывая и объясняя ему природу нормальных человеческих взаимоотношений. Это, правда, не гарантирует того, что в более зрелом возрасте этот мальчик все равно не станет гомосексуалистом. Но это уже его личная проблема как взрослого человека. Гораздо страшнее, когда взрослые гомосексуалисты помогают такому ребенку «определиться» в его сексуальной ориентации еще в детском возрасте. Сегодня о такой «помощи» можно услышать сплошь и рядом. Это первый гвоздь — растление и совращение несовершеннолетних.

Гомосексуалисты, как и наркоманы, являются одной из «групп риска», распространяющей СПИД — это второй гвоздь.

В нашей стране «голубое» движение пока еще в относительном андеграунде. Но близость московской элитной тусовки, уже ставшей «фиолетовой», в которой быть  «традиционалом» считается чуть ли не неприличным и иногда напрочь закрывает движение по «звездной» лестнице, все чаще вызывает и у нас попытки подражания. Становится все более модным во всеуслышание заявлять на людях о своей нетрадиционной ориентации. Да и черт бы с ними! Вот только проблема в наших с вами детях-подростках, которые, наслушавшись из уст своих любимых кумиров призывов к однополой любви, видя их женоподобные движения и слыша манеру говорить, считают это модным, крутым и активно перенимают. Недавно прочел в Интернете интересную статистику: среди опрошенных российских девушек-студенток 87% (!) считают лесбийские отношения вполне приемлемыми, 71% вполне терпимо относится к гомосексуализму. Среди опрошенных студентов-юношей терпимо к гомосексуальным отношениям относятся 48% и 78% не против, если две девушки любят друг друга… Это третий гвоздь.

Так или иначе я коснулся сексуальной темы. В таком случае нужно поговорить и об этой душераздирающей проблеме. Тюрьма — это место, где человек не только лишен свободы передвижения на неопределенный период, но и не способен удовлетворять свои половые инстинкты. Кто-то скажет, что там хватает проблем и без этого. Конечно, но когда человек сидит под следствием месяцами, а иногда и годами (я не знал никого, кто бы по самой легкой «делюге» отсидел в Харьковском СИЗО меньше трех месяцев), хотел бы я посмотреть на этого скептика! Это в нормальной стране сразу после окончания следствия в тюрьме разрешены свидания с женой, и для этого есть специальные комнаты гостиничного типа. У нас длительные свидания с семьей (от суток до трех) предоставляется только в зоне раз в три месяца. А до этого ваши сексуальные проблемы являются вашим личным делом.

Кстати, такое же отношение к человеку у нас наблюдается и в армии. Это сейчас служат по полтора года, а когда-то служили по два, а до этого по три, и разбрасывали солдатиков по всему Союзу, часто за тысячи километров от родного дома. Никому в «совке», да и сейчас, почему-то не пришла в голову мысль, что солдат тоже мужчина, причем молодой, пышущий здоровыми инстинктами и нерастраченным адреналином. Самое гениальное, что смогли придумать генералы — подсыпать в солдатский кисель бром. Не помогало. И бегали служивые в увольнениях с высунутыми языками в поисках сговорчивых девчонок, согласных «разгрузить» переполненный энергией организм…

Как-то попался мне на глаза интересный документ — дореволюционный указ для царской армии за подписью царя Александра третьего. В нем личному составу воинских частей в приказном порядке предписывалось не менее одного раза в неделю организованно посещать публичный дом «… дабы от психической неудовлетворенности не пострадала боеспособность армии». Контроль за обеспечением бесплатного обслуживания обитательницами публичного дома «нужд армии» был возложен на начальника жандармерии города, а из муниципальной казны хозяйке публичного дома поступала денежная компенсация. Вот так. И еще один исторический пример. При армии Александра Македонского всегда находилась другая армия — проституток, которые в длительных завоевательных походах не только делали всю необходимую работу по приготовлению пищи и оказанию помощи раненым, а и обслуживали солдат в постели. О нравах тех времен история рассказывает много и подробно, поэтому известно, что, кроме женщин, за армией гнали еще и большое стадо коз, служивших не только пищей, но и для удовлетворения легионерами половых потребностей. Упустим морально-этическую сторону всего этого — зато какая забота о простом солдате!

Но вернемся в тюремные застенки. Конечно, никто не занимался самоудовлетворением в присутствии нескольких пар глаз. Если что-то и происходило, то поздно ночью, украдкой и без единого звука. Ничего постыдного в этом, в сущности, нет. На мой взгляд это даже менее стыдно, чем справлять большую нужду на глазах у всей камеры. Однако все «шифровались», как могли. Кто-то, уверен, пытался длительное время воздерживаться, но последствия таких воздержаний для мужской потенции могли быть самые плачевные. Поэтому основная масса, особенно тех, кто уже долго «чалился», не упускала малейшей возможности «передернуть затвор» («потаскать за шею гуся», «подраконить»). В принципе, если даже вас «застукали на горячем», никакая кара, кроме подколок и шуточек, вам не грозила.

Некоторые заключенные, которые хорошо «стояли по деньгам», могли позволить себе договориться с операми и на несколько часов устроить себе в допросном кабинете или кабинете опера свидание с любимой или какой-нибудь подследственной с пятого корпуса, тоже заплатившей денег за «перепихон» с «нормальным пацаном», или оперской проституткой (тогда такое свидание стоило от $50 до $100). Можно было «решить вопрос» и с контролером бани, который на час запускал пару пацанов к паре девах в банный зал. Рассказывали, что даже банные шныри тоже делали свой бизнес, протаскивая «телочку» в мужской зал через сливной колодец, пока их не взяли за задницу. Воистину велики природные инстинкты! Пару раз, когда нашу камеру вели в баню, неожиданно за углом мы натыкались на идущих из бани женщин. Нас тут же строили лицом к стене, и они проходили с шуточками мимо. Но каждый чувствовал их спинным мозгом… Разговоров потом было на целый день. Уверен, что и у них тоже.

Подследственные с открыто нетрадиционной сексуальной ориентацией представляют собой незначительную прослойку среди обитателей следственного изолятора. Их называют «петухи», «гребни» или «пидоры», хотя мне до сих пор не понятна этимология первого названия. Слово «петух» вроде как мужского рода, а таких зэков в самую пору называть чем-то женским… Ну да ладно, примем это как исторически сложившийся факт.

«Петухов» тоже можно разделить на пришедших со свободы и открыто объявивших о своей ориентации, на ставших таковыми в местах лишения свободы по убеждению или по безнадеге и «опущенных», т.е. изнасилованных. Заходя в обычную камеру, «петух» обязан объявить о своей проблеме, после чего ему укажут место. Это всеми гонимое и презираемое существо. В общих камерах «петухи» обычно спят под нарами, питаются из отдельной посуды и ни в коем случае не за общим столом. На дючку они ходят как все, но их могут заставить ее убирать. «Петуха» нельзя ударить рукой, только ногой, с ним нельзя здороваться за руку, чифирить, курить одну сигарету. Он может «добить» только ваш бычок. Нельзя меняться с ним одеждой, брать любые его вещи, в том числе еду, которая приходит в его передаче. Зэк, скрывший, что он «петух», моментально становится вне закона. Наказание будет самым жестоким, вплоть до убийства. «Петуха», особенно попавшего в общую камеру, могут заставить выполнять его «прямые обязанности» — разгружать сокамерников оральным способом или подставляя задницу. Многие заключенные с приличными отсидками не гнушаются «нырнуть в шоколадную дырочку» или «дать на клык» «петуху», особенно если это молодой пацан. При всей дикости и ненормальности такого способа полового удовлетворения, я не вижу никакой разницы между «петухом» и тем, кто имеет с ним близость. В сексопаталогии есть четкое деление гомосексуалистов на активных и пассивных, при этом и те, и другие все равно называются «гомосексуалистами». Но попробуйте сказать об этом в тюрьме — убьют! Если вы имеете «петуха», то «во время того, как» он перестает быть неприкосновенным. После полового акта все правила начинают действовать снова.

«Петух» в нормальной камере — ЧП, по режиму не положено, поэтому начальство старается сбагрить его в специально отведенные для них хаты. Я уже говорил, что о тамошней жизни рядовому заключенному известно мало. Говорят, что им там хорошо: все одинаковые, живут дружно, спят парами, никто друг друга не унижает, хотя я в это не верю — везде есть свои лидеры и аутсайдеры.

Кроме классического изнасилования, арестанта могли «опустить», помочившись на избитого или облив мочой из емкости; при свидетелях проведя по лицу и губам даже находящегося в бессознательном состоянии зэка половым членом; заставив его целовать дючку, половые органы, пить мочу, есть фекалии.

Однажды к нам в камеру «заехал» восемнадцатилетний ссыкун по имени Леша — наркоман с квартирной кражей, дальний знакомый по району нашего Лиса. Чувствуя поддержку авторитетного приятеля, это несчастье быстро освоилось и даже стало хамить старожилам камеры, в том числе и мне. Я чуть из-за этого с ним не сцепился, но потом он немного успокоился и мы зажили обычной тюремной жизнью. Прошло недели три. И вдруг ночью меня будят: «Вставай, есть разговор». Вся камера уже была на ногах, а Леша сидел на корточках около паруса с опущенной головой. Оказалось, пришла малява от знакомых Лиса, которые знали этого Лешу по свободе, где говорилось, что он «петух». Я был в шоке. Леша подробно рассказал, как его два года назад «присадили» на иглу, а потом, когда негде было взять денег, он отрабатывал дозы, по очереди вместе с какой-то девчонкой делая минет наркошам на наркоманской малине. А потом его и «облокотили». Лис, естественно, рассказал бедняге что положено с ним сделать за то, что он не объявил об этом сразу, и Лешик до невозможности усрался. Мне стало противно все это слушать, да и спать хотелось, и я завалился на нару. Проснулся я под утро от какого-то движения. Нара Лиса была завешена, и мне было видно, как Лешик над ним «трудится». Все это было настолько отвратительно, что я накрыл голову подушкой, лишь бы не видеть и не слышать происходящего. Утром Лешик уже лежал под нарой Лиса, а тот, довольный, рассказывал, как хорошо, когда в хате есть молоденький «петушок», приводя красочные примеры из своей «каторжанской» жизни.

Слава Богу, в этот день нашу камеру дергал опер, и увидел под нарой Лешика. Никакие уговоры Лиса на опера не подействовали, и в этот же день к моей радости несчастье было отправлено в «петушатню», где ему было самое место. Лис потом еще долго жалел, что Лешика перевели, вспоминая, как нежно и умело он «это делал»… Что ждет его потом? Приговор, зона и спецотряд для «петухов» и «обиженных». Все то же отдельное питание, скорее всего работа шнырем и, возможно, ввиду его молодости, теплые объятия какого-нибудь сидящего большой срок зэка. Думаю, после его выхода на свободу его ориентация уже не изменится.

Старые зэки рассказывали, что в довоенные времена не существовало понятия «опустить», это пришло вместе с послевоенным «ссучиванием» зон, когда менты столкнули лбами воров и сук. Вот тогда суки стали «опускать» воров и политических по заданию оперативных частей лагерей. С помощью верных сук менты стали жестко и эффективно контролировать зоны. Тогда же ими были введены «масти» (татуировки), по которым им легче было определять род занятий, количество судимостей и места, где арестованный отбывал срока. Они же ввели понятие «вор в законе», «крещеный вор». «Настоящему вору не нужно быть ни в каком «законе», — говорил мне на пару недель заехавший к нам в камеру дед Коля с семью судимостями. — Сам его образ жизни подтверждает, что он вор. И если его знают как правильного по воровской жизни человека, то ему больше ничего не нужно, чтобы стать авторитетным и уважаемым. А сейчас куда ни плюнь — «вор в законе». Вот только с мусорами в десна целуются, да все чаще слышу, что многие бабки платят за то, чтобы их «крестили»… Эх… Ну, а как можно стать «вором», ни разу не побывав на тюремных нарах? А «масти» какие бьют? Раньше за каждую «партачку» (неудачную татуировку) нужно было ответ держать. Сейчас гляньте — и эполеты, и церкви с куполами, и пауки какие-то, и целые иконостасы… Да большинство не знает, что там у него набито! Дурачье, лепят для понтов галимых, да метки для мусоров…»

Я поначалу был удивлен, что все эти разбивки по «мастям», «понятия» и другой бред не выжигаются каленым железом, а как-то вяленько, нехотя пресекаются. В конце концов я понял, что на самом деле все это тщательно поддерживалось тюремной администрацией и находилось под ее неусыпным оком. И мне стало даже жаль всех этих в сущности недалеких людей, так легко попавшихся в расставленные Системой сети, продолжающих жить «по понятиям» и создавающих себе дополнительные трудности в и без того тяжелой арестантской жизни.

21. Тюремная баня

О, это величайшая достопримечательность Холодногорского СИЗО, которой я решил посвятить отдельную главу своего повествования!

Даже если вас поместили в тюремную камеру на сутки, через пару часов у вас возникает непреодолимое желание сбросить с себя одежду, залезть под душ, хорошенько намылиться и смыть с себя непонятную липкую гадость, которой оно почему-то покрылось. Это ощущение не проходит ни зимой, когда приходится спать в одежде, с головой укрывшись протертым до дыр одеялом, ни летом, когда задыхаешься и обливаешься потом, а верхнюю одежду одеваешь только на прогулку. Единственное спасение — это вода, пахнущая железом, которая течет из старых тюремных труб.

Когда хотелось помыться, мы нагревали выварку воды киловаттным кипятильником и купались прямо на дючке, поливая себя из кружки. Это практиковалось и в общих хатах первого корпуса. Но один раз в неделю (у нас, по-моему, по четвергам) был банный день. С утра приходил попкарь и покамерно отводил нас в баню, которая размещалась на первом этаже третьего корпуса. Он  заводил нас в одно из, по-моему, семи банных отделений (были больше, были меньше по размеру) и запирал примерно на час. Когда я впервые попал в это… заведение, я подумал, что нас временно поместили в сортир. Оказалось, нет, это и есть баня. В абсолютно не отапливаемом предбаннике, который, как и сам банный зал, был выложен потертым сотнями тысяч ног и почерневшим от времени кафелем, вдоль стены стояли скамьи. Под ногами — сплошное месиво из грязи. На стене кое-где были прибиты крючки для верхней одежды. Иногда в одном из залов оказывались три-четыре ржавых шайки. Раздевшись и взяв с собой мыло и мочалку (после первого посещения бани я попросил адвоката, чтобы мне срочно передали вьетнамки), мы заходили в моечное помещение, толкнув ржавую металлическую дверь. Тускло горящая лампочка едва позволяла видеть куда идти, а ноги скользили по лужам грязной мыльной воды, смешанной с мерзкой слизью, густо покрывавшей кафельный пол. Нестерпимо воняло из сливной ямы. Горячая вода подавалась из маленьких отверстий двух тонких ржавых труб, проходящих у потолка. Банный зал поменьше имел немного другой интерьер: шесть-восемь душевых, рассчитанных на двух человек. В лучшем случае из них работали две, и только в них горел свет, а вода струйкой вытекала из трубы без малейшего намека на распылитель. Если камера ладила со шнырями, обслуживающими баню, то можно было рассчитывать на бесперебойную подачу теплой воды. Но бывало, что они давали кипяток или ледяную воду, под которой помыться было невозможно. А когда время истекало и за нами приходил контролер, никакие жалобы не принимались — время помывки вышло.

В предбаннике на металлическом тросике висели огромные ржавые тупые ножницы для стрижки ногтей. Я не представляю себе, чтобы кто-то эффективно смог ими воспользоваться. Раньше, когда заключенным было запрещено иметь бритвенные станки, в бане выдавали один станок и лезвие «Нева» на всю камеру (ладно еще, «тройники», а что такое один станок на общую хату?!) — брейтесь, как хотите. Вот куда нужно было запускать всякие комиссии и проверки! Пусть бы они посмотрели, как моется общая камера, как сто человек пытаются за отведенный им на помывку неполный час попасть под десяток тоненьких струек воды. Пусть бы они посмотрели на изъеденные чесоткой, клопами, вшами и кожными болячками, тощие от гиподинамии тела, на задницы, которые от постоянного сидения на нарах покрылись черными гниющими язвами. Сюда, в баню пожалуйте, господа президенты и директора правозащитных фондов — именно здесь вы сможете воочию лицезреть следы и шрамы от побоев, насладиться видом разного рода дерматозов, экзем и псориазов, пестрыми узорами разрисовавших авитаминозные тела… Да кто вас сюда пустит…

Чем больше было банное помещение, тем оно было грязнее. Когда нас уже хорошо знали и мы могли, заплатив контролеру, устроить себе внеочередной банный день, в качестве дополнительной «услуги» разрешалось выбрать зал поменьше и  почище. Как бы там ни было, а подставить тело под струю теплой воды все равно было одним из немногих тюремных удовольствий.

Я уже был на зоне, когда в Харькове летом 1995 года случилась авария на Диканевских очистных сооружениях, и все дерьмо поплыло по городу. «Этапники» рассказывали, что в СИЗО на общую камеру выдавали по выварке питьевой воды в сутки. Целых три недели, пока не работал городской водопровод, подследственные не могли смыть туалет (забрасывали его кусками газет, но все равно вонь выедала глаза) и помыться в бане. Я представляю, что творилось в женских камерах… И представляю радость арестантов, когда воду наконец дали и снова заработала баня!

22. «Больничка»

Содержание подследственных в переполненных душных и грязных камерах, антисанитария, отсутствие нормального питания приводят к тому, что тюрьма превращается в рассадник всевозможных болезней. Если в зоновской санчасти вам все же окажут более-менее сносную медицинскую помощь, и вы без особых проблем сможете получить от родственников необходимые медикаменты, то в СИЗО любой из серьезно заболевших подследственных рискует лишиться жизни.

Когда вы попадаете в следственный изолятор, вас в обязательном порядке осматривает врач (на местном наречии — «лепило»). Он записывает в журнал все ваши жалобы на здоровье, взвешивает, переписывает татуировки, отмечает видимые внешние повреждения, справляется о перенесенных болезнях, тяжелых травмах и переломах. Единственное, чего от него можно добиться жалобами, — это назначение «диетического» питания, если вы больны язвенной болезнью (той же баланды, только чуть почище, чуть побольше жира, и лишней пайки белого хлеба вместо черного). Обычно лепило недоверчиво относится к заключенным, попавшим сюда не в первый раз, зная, как они умеют рассказывать сказки и «мастыриться» (в этом смысле «мастырка» — уникальная способность некоторых мастеров своего дела симулировать болезнь). Поэтому «диетпитание» получали очень немногие. И очень немногие попадали «на больничку», где в специальных более комфортных камерах можно было «поболеть» и отдохнуть от дурдома общей хаты. По словам побывавших «на больничке», там было более интенсивное «движение», у персонала можно было достать «колеса» — транквилизаторы, успокоительные и т. п., позаигрывать с медсестрами. Но самое главное — оттуда не возили на допросы и суды.

Лепило делал обход камер через день. Открывалась «кормушка» и звучал вопрос: «Больные есть?» Больные были стабильно, так же, как и оставался стабильным набор медикаментов на тележке лепилы. «Доктор, у меня голова болит» — фурадонин (мочегонное); «Доктор, у меня сердце колет» — в ложку наливались несколько капель настойки валерианы (волокордин был запрещен — в его состав входит барбитурат, и некоторые старые наркоманы зачем-то глотали целый пузырек); «Желудок хватает» — фуразолидон… И так далее. Естественно, что ничего более дорогостоящего он предложить не мог (говорят, поэтому тюремного врача и называют «лепило» — лепит, что попало). Набор медикаментов был прост: зеленка, йод, несколько наименований таблеток, пара настоек, кусочек ваты, огрызок бинта. Если с подследственным случался серьезный приступ, его могли на неделю-две забрать «на больничку» и даже в исключительных случаях под охраной вывезти в городской стационар.

Для того, чтобы «съехать» с обычной хаты в санчасть, опытные по тюремной жизни зэки применяли разные уловки — «мастырки». Заехавший к нам «полосатик» (зэк с особого режима) собрался отдохнуть «на больничке», но его что-то никак не заказывали. И тогда он решил поторопить события. Сначала он хотел симулировать паротит («свинку»). Как он сказал, есть два варианта. Первый, довольно опасный, — утром, не чистя зубы, поковырять в них иголкой, а потом, надув щеку, проколоть ее. Начинается заражение, и к вечеру с распухшей щекой, температурой и подозрением на «свинку» вас под белы рученьки заберут в санчасть. Второй, менее опасный, но доступный только опытному, — обхватив губами собственное предплечье, с силой дуть в течение примерно получаса. Голова потом раскалывается, но зато можно получить эффект припухших щек и воспалившихся шейных лимфаузлов. Потом он передумал и собрался «замастырить» гонорею. Для этого в канал члена он всунул кусочек хозяйственного мыла, но ему опять что-то не понравилось. И тогда он решил симулировать язвенное кровотечение. В течение получаса он стучал в «кормушку», стонал и просил вызвать ему лепилу, жалуясь на сильные боли в желудке. Когда он достаточно достал контролершу, и она все же пошла звонить в санчасть, он быстренько накрошил в дючку хлебного мякиша, разрезал себе «мойкой» палец, накапал сверху крови, добавил немного воды и всю эту кашицу слегка размешал веником. Получилась натуральная кровавая рвота! Заслышав шаги по коридору, он стал громко «блевать», и к моменту, когда двери камеры открылись, он стоял у дючки с кровавой слюной на подбородке, словно его только что вывернуло. Лепило, увидев в туалете кровавую блевотину, тут же приказал ему собираться с вещами «на больничку». Профи…

Но это не предел. Бывалые зэки натирают жуткие язвы, накатывают на голове огромные шишки, ломают руки, симулируют шизофрению… Но если кого-то ловят на симуляции, у него в деле могут появиться две неприятные буквы — «СС», что означает «Систематический симулянт». И тогда ему лучше вообще никогда не болеть по-настоящему.

Наиболее отчаянные заключенные, выражая протест или пытаясь любой ценой задержать вынесение приговора, идут на крайние меры. «Вскрыться» — порезать вены — это один из самых «легких» случаев. Глотают иголки, куски алюминиевых ложек, металлической проволоки. «Вскрывшихся», как правило, зашивают по живому, без наркоза, жутко избивают и бросают в карцер. Тех, кто чего-то наглотался, вывозят на «свободскую больничку», где хирурги достают железяку из пробитого насквозь желудка. Само собой, выживший «счастливчик» получает долгожданную отсрочку на месяц-другой, хотя потом ему все равно не избежать мести тюремщиков — ведь это благодаря ему они получили по заднице за ЧП. Многие из тех, кто уже давно скитается по тюрьмам и зонам, имеют на животе большой неприглядный шрам, говорящий о том, что они выезжали на свободу именно этим путем.

Мне, слава Богу, довелось побывать в местной санчасти всего один раз, когда меня водили на обязательную флюрографию, но о тамошней «постанове» я был наслышан предостаточно. Основная масса «отдыхающих» старалась съехать на санчасть в зимне-весенний период, когда еще не так свирепствует самая опасная тюремная эпидемия — дизентерия. Каждый год летом и осенью эту заразу завозят со свободы арестованные, и она в мгновение ока распространяется по всей тюрьме. Два десятка камер санчасти моментально забиваются заключенными, каждые пять минут гадящими кровавым поносом. Процедура лечения заключается в выдаче три раза в день по таблетке просроченного фталазола.

В разгар эпидемии под «дизентерийку» выделяли еще и одну из хат на первом корпусе.

Я видел, что сделала дизентерия с моим бывшим сокамерником «дядей Мишей». Это был огромный мощный мужик лет пятидесяти, бизнесмен, которого арестовали при попытке провезти через границу что-то запрещенное — чистая подстава. Когда его перевели с «тройников» на первый корпус, какое-то время я ничего о нем не слышал. Но потом, где-то через полгода, я встретил на боксиках то, что от него осталось — изможденного тощего старика лет семидесяти на вид… Он рассказал, что чуть не умер от дизентерии, которой болел в течение нескольких месяцев. Благо, адвокат нашел «ноги», которые занесли ему лекарства. На «больничке» он провалялся около месяца, но там ему ничем помочь не могли. На его глазах от дизентерии умерли трое, и он уже себя похоронил. Но каким-то чудом ему все же удалось продержаться. Я смотрел на него, и мне было страшно. Потом я узнал, что он сумел «порешать вопросы», был оправдан и ушел на свободу прямо из зала суда. Сомневаюсь, что ему полностью удалось восстановить угробленное здоровье…

Страниц: 1 2 3 4 5 6 7