о. Александр: о. Геннадий, пожалуйста, расскажите о Вашем служении в тюрьмах и зонах вверенного Вам благочинья. Поскольку Вы были на заре тюремного служения. С чего оно пошло, откуда.

о. Геннадий: Вас интересует теория или практика?

о. Александр: Сначала история, а потом практика, и перспективы развития, как Вы видите.

о. Геннадий: Из истории. Я родился в вечной ссылке, значит сын ссыльного, т.е. отец у меня был ссыльным зэком. Все абсолютно окружение в котором я был — репрессированные были все. Не репрессированных не было, тюрьма была естественным моментом в биографии любого человека. Надо выучится, надо жениться, надо отсидеть срок или еще, что-то. И у меня не было сомнений, что и в моей жизни все будет так. Поэтому интерес какой-то у меня к этому был всегда.

Ну, а что касается пасторского служения, то первым визитом в зону строгого режима это был 1987г. по вызову. Законодательство обеспечивало право осужденных – быть окормляемым духовно. И вот, осужденный это человек, который меня же обокрал, он был прощен на суде и отсиживал свой очередной срок. Он меня вызвал. Это было очень долго и трудно, через краевую администрацию, до самых высших ступеней нужно было пройти и пробивать. И вот это было первое посещение.

А уже последовательно началась работа летом 1989г. У нас в г. Енисейске есть управление с исправительными учреждениями и начальство этого управления и я, мы нашли общие интересы и договорились. Сначала мне сделали экскурсию. Я посетил все зоны нашего района это и зоны строгого режима и зоны поселения, СИЗО, теперь это СИЗО с тюремным режимом, фактически тюрьма. Все эти учреждения были мной посещены, и посещал их регулярно, примерно раз в две недели достаточное количество лет. А потом я ощутил, что эти наезды в зону, т.к. я выбрал в конечном счете одну зону в п. Епишино – зону строгого режима, эти наезды не дают должного результата и надо трудиться систематически и регулярно.

Однажды с о. Арсением, он тогда был нашим дьяконом. Мы посещали эту зону, и он сопровождал меня. И пока я разговаривал с начальством, он был первый раз в зоне и ходил смотрел. И когда я вернулся от начальства, он говорит мне: «Вот мужской монастырь» — о. Арсений монах. «Интересно. Тут все есть, все каноны соблюдены» – говорит он.

Однажды осенило, родился весь план. Как-то после Литургии подхожу я к о. Арсению и говорю: «Вот ты говорил, что хочешь в мужской монастырь. Вот тебе и монастырь. Комната свиданий, а она находится на территории зоны, будет тебе кельей. Столовая зэков – это твоя трапезная. Пища там постная, да и тебе не придется быть самому кашеваром. И все. Начинай с молитвенной комнаты, далее строй храм, создавай общину и трудись. Создавай строгий режим, т.к. это мужской коллектив. Это и будет мужской монастырь». Несколько дней о. Арсений молчал. Я уже грешным делом подумал: «Ну, говорить то ты был мастер. А теперь?» Через несколько дней подходит: «Согласен».

Мы пошли к начальнику зоны. Он, выслушав наш план начал пугать: «Как заходишь в зону, голову отрезают, надевают на себя рясу. Вот и священник и с зоны уходит другой человек». Такие рассказы. Потом через несколько лет он мне признался: «Смотрю я на этого молодого человека – худенький, совсем еще молодой (ему тогда лет 27 было), а никакого страха в глазах нет. Мы свое согласие подтвердили, дал свое согласие и начальник. И все.

Отец Арсений поселился на зоне и прожил там 3 года. Правда, не совсем 3 года. Трудился он 3 года, а под конец вдруг вспомнили закон, что не осужденный не имеет права проживать на территории зоны. И тогда его выдворили с территории зоны и поселили в барак с личным составом. Условия же не улучшились. Дали ему комнатку, а трудился он там же.

В первое же лето, как он пришел, руками осужденных они выстроили храм, создалась община. Три года он там был дьяконом. В этом был определенный тактический момент, и сознательно мы не шли на его рукоположение в священники. Священник выполняет требы, а так он выполнял благовестнические труды. Требы совершал я по его представлению и допуску. Потом Владыка перевел его в Красноярск. Это служение осуществлял о. Арсений с 1994-97г.г.

о. Александр: А какие принципы работы использовались?

о. Геннадий: Ну, какие принципы. Я в основном посещаю тюрьму. Принципы разные:

• Собственно отношение к осужденным. Не относится к ним, как к осужденным. О. Арсений тоже поддерживал: «Мне нет ни какой разницы между прихожанами там, на свободе и здесь в зоне». Догмат зоны – «воры все, но не все попались». Т.е. не надо приходить к ним ни с милостью, ни с жалостью, тем более с целью их исправить, как осужденных – это просто люди. И к ним должно быть точно такое же отношение, что и к людям на свободе. Отношение они чувствуют, и если жалости нет, они примут. А если к ним относятся хоть презрительно, хоть снисходительно или с любовью, но как к осужденным они не принимают. Они будут лукавить или ненавидеть, или пользоваться или еще что-нибудь. То есть к ним должно быть нормальное отношение, они должны увидеть, что кто-то вдруг видит в них обычного нормального человека.
• Не лебезить перед ними. Когда о. Арсений был там, в зоне, он предъявлял к ним очень строгие требования – курящих мы не крестили. А там курят и «чифирят» все. Мы вырабатывали принципы, но строгий подход они оценивали положительно.
• Я считаю не оправданным придти в тюрьму и покрестить 200 человек. Это нулевой эффект. За исключением тех отдельных случаев, когда Господь благословляет. Но Господь действует, когда Он хочет и призывает душу, когда Он изволит и не благодаря, а вопреки таким крещениям. Вот этого не должно быть. Конечно, вырабатываются принципы исходя из того, что они находятся там.

В тюрьме я практиковал две формы работы:

• В комнате свиданий или в любой комнате я проводил пасторскую беседу с глаза на глаз, готовя людей к причастию индивидуально.
• Либо я вхожу в камеру и провожу общую беседу со всеми, и она очень многое дает.

Но эти формы работы запретили, т.к. священник не может оставаться один, вдруг, что-то случится, кто несет за тебя ответственность. Это режимное учреждение. Хотя этот вопрос решается через начальника. Но, как правило, ни чего не случается. Воспринимают нормально.

Совместное чтение Библии и ее обсуждение. А обсуждение обычно бывает живое и интересное.

Самое трудное. Почти не пробиваемые камеры – это женские. Потому, что осужденная женщина – это не нормально. Не должна женщина быть в тюрьме. Она в тюрьме вдвойне, втройне обиженное существо. Ведь женщина на скамье подсудимых не должно быть. Не должен ребенок видеть там мать или знать, что она в тюрьме. К отцу другое отношение. Поэтому тут не такое отношение и преодолеть этот барьер мужчине бывает иногда очень трудно. Они бравируют, они наглеют, они ухмыляются. Мужик в этом не нуждается. Заходишь к нему в камеру, и как-то сразу налаживается. С женщиной нет. Чтоб она почувствовала себя просто человеком, который беседует с пастором – это очень трудно.

Так же не легко с подростками. Там по причине «ветра в голове». Взрослые же мужики, которые подолгу отсидели, как бы там ни было, они многое пережили и понимают. С ними можно говорить.

Что касается жаргона блатного и тех специфических иерархических отношений: обиженные, опущенные. Я считаю, что нельзя, ни в коем случае допускать их жаргона. Как-то я одну фразу произнес, которая под их жаргон звучала, и сразу уловил в их взглядах, что им было не приятно: «Ну, зачем ты так? Это мы умеем лучше тебя. Не надо показывать, что ты такой крутой». Вот и не надо. Они очень хорошо умеют разговаривать нормальным, я бы сказал, пушкинским языком. И не надо нам сходить на какие-то жаргоны.

Их отношения не должны быть отношениями для нас абсолютно. Хотя о. Арсений, когда он жил там, говорил, что иногда был вынужден их отношения учитывать. Т.к. у них есть проблема, что нельзя пить из одного сосуда после униженного или не такого. Но я всегда ставил условие, что во Христе мы все – «ни эллин, ни варвар; ни мужеский пол, ни женский; ни раб, ни свободный…» ни зэк, ни мент; ни опущенный ни вор в законе. И они это тоже понимали. В конце концов, пусть это будут их проблемы.

Я считаю, что мы не должны в своей деятельности исходить из учета вот этих реальностей, но о. Арсений предупреждал, что не вздумай зайти в камеру и сказать: «Какой у вас тут курятник». Ведь для меня курятник – это неопрятное, грязное место, а у них это слово имеет иной подтекст.

И в этом смысле, пожалуй, оправдано, если священник знает их лексику, чтоб не попасть впросак. Ты можешь слова произнести без задней мысли, а они смогут понять их по-своему. Но за 15 лет, что я этим занимаюсь, и по сей день до конца я не знаю этого жаргона. О. Арсений знал, т.к. он жил постоянно.

о. Александр: Но жаргон еще и меняется.

о. Геннадий: Да он динамичен.

о. Александр: Да подростки свои изменения и дополнения вносят, обновляют язык. Подростки пытаются самоутвердиться и придумывают, что-то новенькое, что бы быть на пике моды. Одно и тоже понятие выражает несколько, как правило, разных слов.

о. Геннадий: Я считаю, что где-то на третьем плане мы должны знать, что б не попадать впросак. В принципе мы должны разговаривать нормальной русской речью, а говоря о Священном пользоваться терминологией Священного Писания и священных текстов.

о. Александр: Что Вы мне посоветуете в плане развития этой работы, какие направления выбрать.

о. Геннадий: Какие направления?

• Создание богослужебных комнат, тюремных храмов – это конечно нужно. Зона преобразуется. В этом достаточно страшном месте появляется Святое место. Это в Красноярске в основном проделано.
• Систематическое, регулярное посещение. Чем больше будет там священников, тем лучше. Но не только священников. Священник многим воспринимается профессионально, т.е. понятно, почему он все это говорит, что еще может говорить священник. Если ты врач ты и лечи.
• Хорошо к служению привлекать мирян, молодежь с песнями.
• Делать передачи внутри тюремные очень даже реально.
• Женские колонии: привлекать сестер, не молодых, среднего возраста, крепких христианок. Для того, что бы они посещали эти места и были своего рода Предтечею, для священника подготавливая.
• С несовершеннолетними, подростками: придумывать занятия, учебу.
• Осужденные бывают людьми любознательными и среди них есть много желающих учиться. Многие из них оканчивают протестантские заочные богословские курсы. К сожалению таких Православных еще не существует.* И следует поставить вопрос на уровне синодальном. Отдел возглавляет протоиерей Димитрий Смирнов. Он человек, живо реагирующий на жизнь. Я думаю, что при какой-то из семинарий Курской вернее Белгородской миссионерской семинарии создать все-таки курс для осужденных. Они хотят учиться, писать контрольные они это делают с удовольствием, для них это хорошее дело. С епископом Иоанном связаться и решить этот вопрос. И не в одной семинарии. Тем более, что протестанты это делают и семинария у них не одна, адвентистская семинария.
• Библиотека, что б можно было читать Писание или духовную литературу, хороший подбор хорошей литературы.
• Посещение в праздники: Рождество, Пасха. Поздравления.

о. Александр: А где Вы служите сейчас? Кто служит в п. Епишино?

о. Геннадий: Я сейчас служу только в тюрьме, а в зоне на правой стороне о. Виталий Сухотин. Служит он в п. Подтесово и окормляет храм в п. Епишино. Зону там уже закрыли, там поселение, и туда есть доступ для граждан. Там фактически уже приход. У нас теперь остались только зоны поселения и тюрьма. Зоны поселения, по моей практике, это самая не благодарная почва. Ну, ни чего там не получается. Не ходят они, не приходят. Странное дело, не нужно им, зона строгого режима, тут все нормально, а зона поселение – не приходят.

о. Александр: Спаси Господи Вас, батюшка.

* Во время беседы дистанционные курсы ПТСБИ не были нам известны.

pobeda.ru