Часть Первая
I
9 марта 20** года камера для арестантов, получивших приговор суда, или осуждёнка, как говорят заключённые, ***ского следственного изолятора, была заполнена до отказа. Всюду – на узких койках, покрытых тонкими синими выцветшими покрывалами, лавках, стоящих вдоль стен, – сидели люди. С утра ждали начала распределения по колониям, но конвоя все не было. Главный вопрос был – какой будет конвой – страшный вологодский, о жестокости которого к этапируемым заключенным ходили легенды, или – спокойный московский?
- Этих же из Вологды – как собак натаскивают на людей, – угрюмо говорил невысокий серолицый худощавый человек, сидевший на лавке в расслабленной позе – вытянув ноги и прислонившись сгорбленной спиной к стене. – Взглянул не так, стоишь не так – на землю валят и мочат сапожищами. На прошлой неделе, я слышал, менты базарили, труп был. Говорят, вели партию, один свалился, а они давай его пинать, так он и помер. А оказалось – сердечник.
- И чего, из шакалов кого-нибудь тронули? – спросил его другой арестант – огромного роста мужчина с красным жестоким напряженным лицом, пересеченным от глаза до губы белым, тонким как нитка шрамом.
- Да вряд ли… А в другой раз в партии бузить стал кто-то, так их всех уложили на землю, прямо в грязь, в снег, и два часа так продержали. А кто потом падал или шатался – собаками травили.
- Беспредел, чего тут. Сволочи, — ответил его собеседник, оправляясь на лавке и быстрым судорожным движением расправляя плечи. Этому человеку – высокому, полнокровному – видимо, не сиделось, хотелось движения и свободы. Он встал и, сжимая и разжимая кулаки, широкими шагами прошелся по камере, тяжело ступая по грязному кафельному полу. Затем – уселся на лавку, заскрипевшую под ним, локтями навалился на колени и, беззвучно шевеля губами, уставился себе под ноги. Наступило молчание. В тишине – холодной, влажной, довлеющей, отчётливо слышно было тихое поскрипывание раскачивающегося под потолком металлического колпака лампы. Движущийся свет скользил по лицам и фигурам арестантов и они – старые и молодые, полные и худые, угрюмые и – напоказ, истерично весёлые, казались серыми и одинаковыми в его тусклых лучах.
В самом углу, возле наваленных в кучу мешков с бельём, помеченных красными ярлыками, сидел один арестант – мужчина лет тридцати двух – тридцати трех, с живым и умным, но усталым и осунувшимся лицом. Некоторое время любопытствующим ироничным взглядом наблюдал он за ходящим по комнате человеком, затем откинулся на спину, так что его голова и плечи вышли из света лампы и скрылись, увязли в темноте, и, сложив руки на груди, закрыл глаза. Надо было воспользоваться минутой и поспать – он уже привык дорожить сном. Но сон не шёл. Воспоминания – жаркие, уродливые – синими молниями засверкали перед его внутренним зрением. В одной сцене видел он себя – смешливого и жизнерадостного, с бокалом шампанского в руке, вытянутой над столом, уставленным бутылками и закусками, за которым собрались его друзья и знакомые. То было замечательное мгновение его жизни, пик славы, минута торжества. В другой сцене была заснеженная улица, освещённая жёлтым светом ночных фонарей, обледенелый, занесённый серой порошей асфальт. И – двенадцатилетняя девочка, залитая кровью, в расстёгнутом пальтишке, лежащая в уродливой неестественной позе, с бессильно раскинутыми руками и подвёрнутой, загнутой под спину ногой. Затем были слепящие глаза фотовспышки – сверху, снизу, сзади, жёлтые облупленные стены казенного здания, и – страшная сумасшедшая, оборванная, грязная, кричащая и тянущая к нему длинные высохшие руки с синими, отчётливо выделяющимися струнами вен… Тяжелее же этих воспоминаний был один вопрос, всегда приходивший вместе с ними. Вопрос, до сих пор не разрешённый, но – с каждым днём, с каждым мгновением всё настойчивее и упрямее требовавший ответа… Читать полностью »
