I

9 марта 20** года камера для арестантов, получивших приговор суда, или осуждёнка, как говорят заключённые, ***ского следственного изолятора, была заполнена до отказа. Всюду – на узких койках, покрытых тонкими синими выцветшими покрывалами, лавках, стоящих вдоль стен, – сидели люди. С утра ждали начала распределения по колониям, но конвоя все не было. Главный вопрос был – какой будет конвой – страшный вологодский, о жестокости которого к этапируемым заключенным ходили легенды, или – спокойный московский?

- Этих же из Вологды – как собак натаскивают на людей, – угрюмо говорил невысокий серолицый худощавый человек, сидевший на лавке в расслабленной позе – вытянув ноги и прислонившись сгорбленной спиной к стене. – Взглянул не так, стоишь не так – на землю валят и мочат сапожищами. На прошлой неделе, я слышал, менты базарили, труп был. Говорят, вели партию, один свалился, а они давай его пинать, так он и помер. А оказалось – сердечник.

- И чего, из шакалов кого-нибудь тронули? – спросил его другой арестант – огромного роста мужчина с красным жестоким напряженным лицом, пересеченным от глаза до губы белым, тонким как нитка шрамом.

- Да вряд ли… А в другой раз в партии бузить стал кто-то, так их всех уложили на землю, прямо в грязь, в снег, и два часа так продержали. А кто потом падал или шатался – собаками травили.

- Беспредел, чего тут. Сволочи, — ответил его собеседник, оправляясь на лавке и быстрым судорожным движением расправляя плечи. Этому человеку – высокому, полнокровному – видимо, не сиделось, хотелось движения и свободы. Он встал и, сжимая и разжимая кулаки, широкими шагами прошелся по камере, тяжело ступая по грязному кафельному полу. Затем – уселся на лавку, заскрипевшую под ним, локтями навалился на колени и, беззвучно шевеля губами, уставился себе под ноги. Наступило молчание. В тишине – холодной, влажной, довлеющей, отчётливо слышно было тихое поскрипывание раскачивающегося под потолком металлического колпака лампы. Движущийся свет скользил по лицам и фигурам арестантов и они – старые и молодые, полные и худые, угрюмые и – напоказ, истерично весёлые, казались серыми и одинаковыми в его тусклых лучах.

В самом углу, возле наваленных в кучу мешков с бельём, помеченных красными ярлыками, сидел один арестант – мужчина лет тридцати двух – тридцати трех, с живым и умным, но усталым и осунувшимся лицом. Некоторое время любопытствующим ироничным взглядом наблюдал он за ходящим по комнате человеком, затем откинулся на спину, так что его голова и плечи вышли из света лампы и скрылись, увязли в темноте, и, сложив руки на груди, закрыл глаза. Надо было воспользоваться минутой и поспать – он уже привык дорожить сном. Но сон не шёл. Воспоминания – жаркие, уродливые – синими молниями засверкали перед его внутренним зрением. В одной сцене видел он себя – смешливого и жизнерадостного, с бокалом шампанского в руке, вытянутой над столом, уставленным бутылками и закусками, за которым собрались его друзья и знакомые. То было замечательное мгновение его жизни, пик славы, минута торжества. В другой сцене была заснеженная улица, освещённая жёлтым светом ночных фонарей, обледенелый, занесённый серой порошей асфальт. И – двенадцатилетняя девочка, залитая кровью, в расстёгнутом пальтишке, лежащая в уродливой неестественной позе, с бессильно раскинутыми руками и подвёрнутой, загнутой под спину ногой. Затем были слепящие глаза фотовспышки – сверху, снизу, сзади, жёлтые облупленные стены казенного здания, и – страшная сумасшедшая, оборванная, грязная, кричащая и тянущая к нему длинные высохшие руки с синими, отчётливо выделяющимися струнами вен… Тяжелее же этих воспоминаний был один вопрос, всегда приходивший вместе с ними. Вопрос, до сих пор не разрешённый, но – с каждым днём, с каждым мгновением всё настойчивее и упрямее требовавший ответа…

Зовут этого человека Алексей Андреевич Чаплыгин. В недавнем прошлом он – успешный предприниматель, владелец нескольких квартир, сдаваемых внаем, парикмахерской и продуктового магазина. Ещё недавно ему завидовали знакомые и друзья, коллеги – уважали, а конкуренты – боялись. Как бы удивился он, если бы полгода назад, когда он сидел в заполненном светом стеклянном зале Bosco Café, выбирая вино из поднесенной тонким предупредительным официантом карты в деревянной обложке, или, устроившись на кожаном диване в полутемном кабинете магазина «Меркьюри», потягивал коньяк, просматривая каталог часов, – как бы удивился он, если бы ему сказали тогда, что он окажется тут – в сырой камере, в окружении преступников, с вооружённым часовым возле обшарпанной железной двери… И ещё больше удивился бы он тому, что не только теперь не изумляется своему положению, а словно понимает и осознаёт некоторую закономерность, даже логичность его, как будто иначе и быть не могло. В который раз перебирая в уме, анализируя воспоминания, начинал он с одного случая, одной истории, казавшейся ему в те дни очень забавной. Эта история, которую он относил тогда к разряду тех мимолетных происшествий, что забываются через день или два, не только не исчезла из памяти, но словно бы стала центром его воспоминаний, некой опорной точкой, скрепляющей последующие события, приведшие его за решетку, вокруг себя. И что-то совсем не забавное, не весёлое, а жёлто-унылое, страшное и грозящее виделось ему теперь в ней. Это воспоминание истомило его, выело ему душу, до нитей растрепало нервы, и он не мог больше держать его в себе, думать о нём. Но страшнее было – не думать.

II

Он часто после удивлялся, что не помнит конкретного числа, когда произошла эта история, хотя сама она с чрезвычайной, звенящей резкостью отпечаталась в его памяти. Помнил он разве, что был конец сентября, и был вечер одного из тех душных осенних дней, когда солнце светит с такой отчаянной силой, словно не желает упускать ни мгновения из того времени, когда оно ещё способно раскалять воздух и жечь землю. Он, надушенный чем-то приятным, какой-то новой туалетной водой (сейчас, в камере, ему особенно приятно было вспомнить и по слогам произнести ее французское название), в золотых часах, выставленных из-под белого рукава итальянской рубахи, в расстегнутом пиджаке и замшевых туфлях, вышел из дома. Задачи в этот день были две – заехать в налоговую инспекцию и уладить формальности с отчетом за последний год, и – собрать квартплату с жильцов. Последнее, хотя это и хлопотно было, он всегда делал сам, не поручая помощнику. Налоговую, где дела было немного, он отложил на потом, теперь же, усевшись в кожаное сиденье автомобиля, нажал на кнопку запуска двигателя, и поехал за квартирной платой. Всего было четыре квартиры. Две – в Москве – на улице Льва Толстого и на проспекте Мира, остальные две – в подмосковных городах Химки и Мытищи. Московские квартиры, приносившие основной доход, были чистые и спокойные. Их жильцы, платившие по шестьдесят тысяч в месяц, сменялись часто, но все были – солидные обеспеченные люди, с которыми никогда не возникало проблем. Другое дело – остальные две, – дешевые квартиры. Их наниматели ругались друг с другом и соседями, шумели по ночам, портили мебель, сантехнику, заливали нижние этажи. Главное же – задерживали квартплату. В одну из этих квартир – мытищинскую – Чаплыгин и поехал первым делом. Сегодня кончался срок, назначенный месяц назад… Мысль о том, что предстоит в связи с этим, не выходила у него из головы. Вспоминая ее, он не мог удержаться от улыбки, которая то и дело как судорога дергала его тонкие, не привыкшие улыбаться губы.

Он поставил машину во дворе, купил в ближайшей палатке бутылку вина – первого, что заметил на витрине, и вошел в темный, дурно пахнущий и заплеванный подъезд, пол которого как ковром был сплошь покрыт разбросанными газетами и рекламными листовками. Не касаясь обожженных перил, поднялся, перешагивая через две ступени, на третий этаж и надавил кнопку звонка возле первой на площадке двери, обитой кое-где ободранным и залатанным заплатами другого цвета. За дверью зашаркали шаги и простуженный старушечий голос спросил: – Кто там?
Хозяин. Открывайте! – сказал Чаплыгин нарочито строгим голосом.

Дверь дернулась, заскрипела, несколько раз тренькнула торопливо и неловко снимаемая цепочка, и на порог вышла низенькая старуха – в клетчатом платье, с выцветшим платком, накинутом на, видимо, зябнувшие, как-то вовнутрь вогнутые плечи.
А, Алексей Андреевич, – сказала старуха, вытягиваясь возле косяка и пропуская Чаплыгина мимо себя. – Сюда, сюда, – показывала она на вход в кухню.
А где?.. – спросил он, идя за старухой.
Она сейчас придёт, – сказала та, с намека поняв вопрос. – В магазин, за печеньем пошла. А вы пока проходите на кухню, чаем, чайком вас напою.

Она сама по стене протиснулась вперед Чаплыгина в узкую кухню и включила газовую плиту.

- Ну что, новых потопов-то не было? – спросил он, усаживаясь на скрипнувший, как, видимо, все скрипело в этом доме, стул, и хозяйским взглядом окидывая кухню, особенно верхний угол у окна, где были вылинявшие и отставшие после недавней аварии обои. – Коммунальщики-то тогда до соседей доехали? – спросил он, кверху головой кивнув на угол.

- Ох, слава Богу, доехали, доехали. – говорила старуха, доставая с полки чай в металлической банке и две старые расписанные узорами, чашки. – Дверь ломали, а то бы они и нас залили, и Феоктистовых. А у тех-то недавно ремонт был. Вчетвером сантехники воду откачивали.

- Ну, понятно. – сказал он, вытягивая ноги и рассматривая носки туфель. – А сами-то вы как? Как здоровье ваше?

- Ничего, всё хорошо, уже намного лучше, – сказала она, и Чаплыгин, внимательно наблюдая за ней, с удовлетворением заметил, что её глаза при этом вопросе заблестели хорошо знакомым ему взволнованным блеском. Заметив его взгляд, она, словно спохватившись вдруг, обернулась к плите и захлопотала возле закипающего чайника.
Ну а как дела у дочери? – спросил он, стараясь казаться спокойным. И, несколько

повременив, задал больше всего интересующий его вопрос: – Василий-то – не вернулся?

- Нет, нет, не вернулся пока, – сказала старуха, сразу угадав цель вопроса и, повернувшись, пытливо посмотрела на него, уже не скрывая блеска глаз. Затем – торопливо прибавила, вероятно, большим усилием воли сдерживая жестикуляцию высохших рук перед грудью: – Он через месяц вернется, Лена говорит, нашёл работу, зарабатывает. Вот чай, пейте, пожалуйста

«Врёт все», – подумал Чаплыгин, принимая из её дрожащих рук чашку.

Василий был гражданским мужем 23-летней Елены, дочери старухи. Года полтора назад они приехали в Москву из глухого сибирского города, расположенного в пяти сотнях километров от Иркутска, в девяностых годах лишившегося производства, теперь же – совсем одичавшего от пьянства и безработицы. Год все шло хорошо, Василий устроился завскладом на овощебазу, Елена по профессии – учителем в школу. Но вдруг он пропал – и, как выяснилось, навсегда – через друзей узнали, что он уехал в Тверь и собирается жениться. Незадолго до того случилось другое несчастье – мать Елены – Надежда Васильевна, простудившись, серьезно заболела и на лечение, а также – на найм сиделки, покупку лекарств – ушли последние деньги, еще остававшиеся от продажи квартиры в Сибири. Елена устроилась на вторую работу – ночным менеджером в салон сотовой связи, но и это не исправило ситуацию. Зная о происходящем, Чаплыгин начал чаще захаживать в гости к семье, где засиживался допоздна. Он словно ждал чего-то. А, не дождавшись, – сам стал делать намеки. Елена первое время как будто не понимала их, а когда он попробовал форсировать события, пригласив ее в кафе и почти прямо сказав о том, что хочет от нее, – жестко отказала. Не было ни сцены, ни скандала – между ними вообще установились ровные, внешне официальные и даже уважительные отношения. Но, позвонив при Чаплыгине подруге, она заговорила вдруг о каком-то «плешивом козле», который надоедает ей. Чаплыгин всё понял, взбесился, но виду не подал и продолжал дожидаться. Ждать пришлось недолго, уже через месяц деньги совсем закончились. Он хотел было немедленно рассчитаться за обиду, приготовив даже несколько резких фраз, которые он со смакованием всю неделю до встречи повторял про себя. Но как-то нечаянно, почти неожиданно для самого себя, в последний момент удержался от мести. Вместо этого он назначил новый срок для внесения арендной платы «любым удобным способом». Этот срок подходил сегодня, и Чаплыгин был уже почти уверен в положительном исходе: недели за две до того Елена вдруг начала писать ему на мобильный телефон сообщения с пустяковыми вопросами о том – как идут дела и проч., и раза два звонила по выдуманным поводам, – и он успевал каждый раз заметить в ее голосе какую-то прежде незнакомую ему заискивающую робость. Очевидно было, что птичка – в клетке, оставалось захлопнуть дверцу.

Существовало, правда, одно препятствие, мешавшее в полной мере насладиться ситуацией. Этим препятствием был BMW Х6М прошлого года выпуска, с небольшим пробегом, который выставил на продажу по невысокой цене – за четыре миллиона против салонных пяти с половиной знакомый Чаплыгина Федоров. На машину, на которую Чаплыгин копил больше года, в свете других трат – главное – перестройки магазина, отнимавшей большую часть времени и денег, нужна была каждая копейка. И принимать оплату «любым удобным способом» было опасно – это ставило под угрозу покупку. Впрочем, у него была одна мысль о том, как провернуть дело и без угрозы для машины…

Он почти допил чай, когда сипло взвизгнул дверной звонок. Старуха, все это время молча сидевшая, уныло искоса поглядывая на Чаплыгина, с трудом поднялась с места и своим медленным шаркающим шагом пошла в прихожую. Там послышались звуки открываемой двери, стук каблуков по паркету и шум целлофана.

- Мать, убери, ну что ты тут мешков своих каких-то наставила. – услышал Чаплыгин звонкий голос Елены. – Этот-то, козлотур сегодня приедет, может быть.

В ответ послышался неразборчивый быстрый шепот старухи и оба голоса утихли. Через минуту на кухню вошла Елена в коротком плащике, обеими руками снимая резинку и распуская собранные в хвост пышные русые волосы – высокая, тонкая – такая, о какой он мечтал и какой помнил ее с прошлой встречи.

- Вас мать-то не пригласила в зал? – смущенно улыбаясь, сказала она, по лицу его пытаясь угадать – слышал ли он разговор в коридоре. – Пойдемте, там накрыто.

В зале действительно был накрыт стол с закусками и, что удивило Чаплыгина, – с водкой. У женщин он не ожидал увидеть водку. Сели за стол. Старуха, насадив на вилку картошку и несколько грибков, с усилием, как каменное, проглотила съестное, как-то умоляюще поглядывая на дочь, которая, напротив, старалась не смотреть на нее. Встала и, упавшим голосом извинившись, ушла к себе. Это показалось Чаплыгину хорошим знаком. Сразу после ухода старухи началась беседа. Говорила больше Елена. С какой-то прежде у нее небывалой и даже неестественной откровенностью, она рассказывала о школе, где работает, о том, как мало платят и как тяжело с детьми. Чаплыгин, сдерживая улыбку, коротко отвечал ей в заранее приготовленном сочувственном, почти отеческом тоне, правда, – и не переходя грань. Он ждал главного, – при этом не желая подступать к нему сам, а дожидаясь с некоторой нервозностью, ее собственных намеков. Эти намеки, которые он давно, ещё с того момента как услышал «плешивого козла», предвкушал, были для него главным удовольствием вечера. Елена много пила, и пила по-мужски – большими глотками, часто подливая из бутылки.

«Пьет много. Двадцать три года, а уже под глазами мешки, – думал Чаплыгин, жадно и нетерпеливым блестящим взглядом осматривая ее. – Через три года совсем опухнет, как бомжиха будет».

«Но, это еще когда, – сказал он себе. – А сейчас ничего еще, ничего. Все же двадцать три года, двадцать три года. Молодая, нерожавшая…»

«Молодая, нерожавшая», – смакуя, повторил он, чувствуя приятное горячее напряжение во всем теле.

- Да ты не волнуйся, ничего, – подрагивающим голосом сказал он ей. – Это пройдет. Найдешь ты работу нормальную. И в личном все образуется, – прибавил он низким многозначительным тоном, выдержав паузу.

- Эх, если бы… – не обращая внимания на тон, сказала она. – Мне с матерью уже теперь не на что жить, маме лекарства нужны, а что тут соберешь?

Он промолчал.

- Если бы только пару месяцев не платить за квартиру… – быстро произнесла, почти выдохнула она, словно преодолевая какое-то напряжение, подняв вместе с тем на Чаплыгина глаза.

Этого-то он и ждал, этот синий робкий блестящий взгляд отплатил ему за все. Прежняя остроумная мысль, которую он вынашивал весь этот месяц, снова блеснула перед ним.

- А давай потанцуем! – сказал он вдруг, решительно и резко вставая из-за стола.

- Да, давайте, – улыбнувшись, ответила девушка, не отводя взгляда от его лица, будто ища что-то на нем. – Только секунду подождите.

- Мама, мама! – крикнула она раздраженным истеричным голосом, противоположным тому, которым говорила за мгновение до того. В соседней комнате послышались возня, скрипение кровати, и через минуту на пороге комнаты появилась старуха. – Возьми вот денег у меня в плаще, в левом кармане, сходи, купи… конфет купи.

- Да каких же конфет, – начала говорить умоляюще-плаксивым голосом старуха, больше глядя на Чаплыгина, чем на дочь. – У нас еще и печенье есть, и пирожные. Торт остался яблочный, а если хотите…

Елена обернулась и взглянула на нее. Старуха с приоткрытым ртом оборвалась на полуслове, быстро замигала глазами как потерянная, и, видимо, не найдя что сказать, вышла за дверь. Завели тихую, спокойную музыку, что-то джазовое, без слов.

- Ни от кого помощи нет, – продолжала своим робким тоном говорить Елена. – Никто не помогает.

- Ничего, ничего, – ответил он, с удовольствием чувствуя дрожь ее рук, лежащих на его плечах. И, выдержав паузу, прибавил, твердо взглянув ей в глаза. – Я вам помогу.

- Правда? – спросила она, ищущим взволнованным взглядом отвечая на его взгляд.

- Да. Все у вас наладится. Я добра вам желаю

- Я тебе верю.

«И ведь правду говорит. Совершенно искренне верит, – подумалось Чаплыгину. – Только был козел плешивый, козлотур, а теперь, в эту самую секунду искренне верит, хочет, главное, верить. Знает же, понимает зачем пришел, что нужно – а верит».

Он иронично-зло усмехнулся про себя.

- Все хорошо, – повторил он, одной рукой обнимая ее, а другой — расстегивая пуговицы на ее рубашке. – Все хорошо будет.

Она отстранилась на секунду, еще раз посмотрела ему в глаза своими широко открытыми синими глазами и вдруг решительно, словно откинув последние сомнения, прильнула к его щеке своими твердыми холодными губами. Он крепче обнял ее и приоткрытыми губами нашел ее губы.

…Через полчаса она провожала его в коридоре.

- Так как насчет… квартплаты? – спросила она, краснея.

- Нормально все. Живите, – сказал он, гладя ее по волосам.

- Сколько, месяц еще? Я за месяц заработаю, как раз зарплата, а потом мне пришлют, может быть, денег, я тетке написала…

- Сколько хотите живите.

- А бумаги никакие не нужны?

- Нет, ничего не надо, – сказал он.

- Спасибо, Алексей… – начала она по имени и отчеству, но как будто осеклась, вспомнив только что случившееся, и остановилась на одном имени.

Выходя из подъезда, он наткнулся по дороге на старуху, простоявшую все это время на лестничной площадке, и при виде его отвернувшуюся в сторону.

Теперь оставалось еще одно удовольствие, та самая остроумная мысль… Сев в автомобиль и выехав на Ярославское шоссе, Чаплыгин достал мобильный телефон и набрал номер Александра, своего помощника.

- Саша, привези завтра… Нет, послезавтра ребят из «Инком-недвижимости», пусть показывают жильцам мытищинскую квартиру.

- Хорошо… Послезавтра я на встрече с утра. В полвторого, нормально?

- Да, хорошо.

- А она пустая? Там ведь, вроде жильцы еще есть. Фадеевы, кажется?

- Фадеевы, да. Нет, должны будут уже уехать.

- А если они ещё там?

- Скажи, что хозяин сказал, Чаплыгин, мол, сказал – пусть съезжают.

- А скандала не будет?

- Какой скандал, никаких оснований там находиться у них нет. Полицией пригрози.

- А если возражать будут?

- Что ты все: «если бы, да кабы». По закону действуй. Документов у них нет никаких, всё им объяснено.

Он положил трубку и, выехав на свободную полосу, вдавил в пол педаль газа.

III

…Лязгнул металлический затвор двери, и, гремя ключами на кожаном ремне, вошёл охранник, впустив из коридора холодный, с резким запахом краски воздух. За охранником вступил лысый сутулый капитан со сморщенным плоским лицом, привезший партию и знакомый Чаплыгину с утра.

- Литвак, Антоненко, Масурин. Встать! – произнёс он скрипучим простуженным голосом, раскачиваясь на носках и на каблуках. Что-то выразительное было в его вальяжной непринуждённости, слишком свободной манере держать себя. Казалось, его забавляет мысль, что он находится в одной комнате с ворами и убийцами, и не только не опасается их, – но они сами находятся в его полной власти. Заключённые внимательно, исподлобья, наблюдали за ним из своих углов. Те, кого он называл, один за другим поднимались с мест, и, опустив головы, неловко толкаясь, выстраивались в шеренгу вдоль лавки, заводя руки за спины.

- Сухоедов, Деревянко, – продолжал капитан, обводя медленно строящихся арестантов тусклым взглядом своих водянистых глаз. – Что, все что ли? На выход. Деревянко, руки за спиной держи! – крикнул он, выходя последним.

Дверь с тем же ржавым лязгом захлопнулась за ним.

- Снова не вызвали… Так какой конвой – московский или вологодский?

Чаплыгин откинулся спиной к стене и несколько мгновений провёл в напряжённом безмыслии. Вдруг почувствовал, что что-то острое давит ему в плечо, потрогал стену – то был засохший кусок краски. Изменил позу, стараясь не потревожить соседа слева – высокого молодого парня с длинным рябым лицом, на котором как маска застыло безразличное, каменное какое-то выражение. Чаплыгин глубоко вздохнул, скрестил руки на груди и опустил голову. Звуки дыхания заключённых, их прерывистое перешёптывание, шаркающие шаги охраны в коридоре, шелест насекомых, вьющихся возле лампы – всё сливалось в плотный ритмичный гул… Тени на полу скрещивались, наползали друг на друга, и постепенно объединялись в одно, с неразличимыми краями, пятно. Веки Чаплыгина всё плотнее слеплялись дремотой, и он начал уже проваливаться в тёплую мягкую пустоту… Вдруг в камере кто-то сухо и резко раскашлялся и он, вздрогнув как от укола иглой, открыл глаза.

Мысли, мысли… Всё те же надоевшие, опостылевшие мысли… Что дальше? Да, Лена. Через день, приехав на работу, он увидел ее — сидевшую на скамейке перед входом. Он решил переждать кризис, пропустить в этот раз работу и проехал мимо, не останавливаясь. Она – не заметила его. Но на следующий день он застал ее там же. В этот раз позвонил знакомому полицейскому начальнику и попросил прислать патрульный наряд. Припарковавшись на другой стороне шоссе, он издали видел, как старший наряда – веселый усатый лейтенант в заломленной на лоб фуражке, отпивая квас из бутылки, что-то объяснял ей, часто кивая головой, как будто призывая соглашаться с тем, что он говорил. Затем двое патрульных взяли ее под руки и повели к машине. Она шла, оглядываясь назад, на дверь офиса, и бессильно, как тряпичная кукла, дергаясь в их руках. Но вдруг – понурила голову, успокоилась и покорно села на заднее сиденье полицейского «Форда».

Он думал, что эта история окончена, но через некоторое время она вновь напомнила о себе. Было это через месяц, когда отсверкали уже последние лучи бабьего лета, последний раз на Москву дыхнуло летним зноем, начались холодные дожди и жидкие серые туманы ранними вечерами застелились по улицам. В один из таких вечеров он приехал в офис и, оставив машину в дальнем, заваленном рыжими листьями углу двора, где перепрыгивая через лужи, где – ступая по чмокавшей под ногами глубокой грязи, добежал, прикрываясь газетой от моросившего дождя, до подъезда. Он простудился, вымок, его брюки были забрызганы грязью, за шиворот заливалась вода, но, несмотря на это, он был в хорошем настроении. В этот день у него состоялась долгая встреча с Сергеевым, владельцем автомобиля, который он намеревался купить. Осматривая его и торгуясь, он сбил цену намного больше, чем ожидал – почти на триста тысяч рублей. Кроме того, был назначен окончательный срок совершения сделки, который, благодаря скидке сократился на два месяца и пришелся на начало декабря. Войдя энергичным, с некоторым излишеством движения шагом в помещение, он только успел повесить плащ, оббить от грязи ботинки о коврик в прихожей и усесться за свой огромный дубовый, уставленный массивным серебряным литьем стол, когда дверь резко распахнулась и из соседнего кабинета зашел, видимо, дожидавшийся его Саша…

«Саша, Саша, – повторил он про себя, крепко стиснув зубы. Даже сейчас, по прошествии нескольких месяцев, он не мог без ненависти вспоминать его. Саша был его двоюродным братом, которого за два года до описываемых событий он взял к себе в помощники. Это был двадцатитрехлетний молодой человек – высокий, узкоплечий, наголо стриженый, с угловатым самоуверенно-веселым лицом и такими же угловатыми резкими движениями. Работал он хорошо, разобрался в налогах, завел какую-то электронную систему учета документов. Чаплыгин уже начал посвящать его в дела, надеясь поручить ему в будущем управление магазином и переключиться на другие проекты. Волновало его только одно увлечение Саши. На последнем курсе университета тот связался с какой-то странной компанией – каких-то то ли политических активистов, то ли анархистов, и все свое свободное время проводил то защищая от вырубки лес, через который строили трассу, то стоял в пикете, требуя прекратить снос старинного дома, то ходил на демонстрацию в поддержку каких-то заключенных.

Однажды, когда Саша, вернувшись с очередного митинга, в своей энергичной манере, жестикулируя руками перед грудью, весело рассказывал о том, как он проходил, как хватали участников и как глупо полиция составляла протоколы, Чаплыгин, обыкновенно молча выслушивавший эти истории, разговорился с ним.
Ну и что вы добиться-то всем этим хотите? – спросил он, закинув ногу на ногу и прикуривая сигарету.
Ну как что, привлечем внимание к проблеме, и, может быть, потом примут закон, по которому…
А… – равнодушно махнул рукой Чаплыгин. – Открою тебе тайну: закон, сколько земля существует, один – кто сильнее, тот и прав. И никакими акциями ты этого не изменишь. В мире всегда так было, есть и будет.
В животном мире ты хотел сказать, – язвительно сказал Саша.
Да в любом. Слышал о социальном дарвинизме?
Слышал, – сказал Саша, моргнув и дернувшись на стуле. – Это такая теория, что, мол, в человеческом обществе происходят те же процессы, что у животных. Ну там выживание сильнейших, естественный отбор. Ты об этом?
Об этом.
Ну дарвинизм – и что? К чему ты клонишь? – нетерпеливо оправившись на стуле и облокотившись на колени, сказал Саша.
К тому, что не получится у вас ничего. Вот сегодня там вы протестовали против… чего там?..- сказал Чаплыгин рассеянно махнув рукой с сигаретой в воздухе.
Против сноса дома в Козихинском, – напряженно сказал Саша.
Ну а завтра тот, кому там надо – снесет его. На его стороне сила. Глупо с природой спорить.
Если глупо спорить, то что же мы побеждаем? Я могу тебе тысячу случаев назвать…
Да, какие-то единичные случаи ты назовешь. Это капля в море.
Так что, по-твоему, лучше просто сидеть на месте и пусть они там… – сказал Саша, взмахнув руками в воздухе. – Там что хотят делают?..
Да.
То есть пусть все разрушают, строят на месте памятников уродливые какие-то свои коробки, гостиницы?
Именно так. Значит, туда и дорога, значит – такой вот естественный ход вещей.
Получается, ты за деградацию, разрушение всего?
Да как раз наоборот. Дарвинизм – главный двигатель прогресса.
Это как это так? – холодно и твердо спросил Саша, складывая руки на груди и крепко сжимая губы.
Да так. Ну взять, к примеру, этот компьютер…
Ну.
А как его сделали? Это результат естественного отбора, всеобщей грызни – одна фирма у другой украла идея, потом еще другая – у третьей. Все они боролись за жизнь, рвали друг у друга мясо, старались разорить одна другую. А чтобы это сделать, надо было – производить идеи лучше, чем у других, создавать новые технологии. И вот – результат – ты можешь через интернет с друзьями общаться, договариваться…ну я не знаю… ходить на эти твои дурацкие акции. А отмени ты естественный отбор, что будет? Как при совке было – знаешь? Производства – никакого, дома – унылые коробки, в магазинах в отсутствии конкуренции, то бишь той самой грызни – шаром покати. Да и страна в итоге развалилась.
Мне кажется, ты вообще не прав насчет этого, – помолчав, сказал Саша.
Насчет чего?
Насчет того, что люди живут по законам дарвинизма.
А по каким еще законам мы живем? – сказал Чаплыгин, глядя поверх его головы, глубоко затягиваясь сигаретой и из ноздрей выпуская дым. – Ну как тебе еще объяснить. Ты просто без каких-то своих иллюзий вокруг посмотри. Для чего, как мы живем? Разве не пытаемся мы вырвать лучший кусок, устроиться поудобнее, получить бабу красивее, обеспечить потомству хорошие условия для жизни? Все то же самое делает любой бабуин или аллигатор. Ну, разве что, немного на другом уровне, чем мы. Борьба за выживание и там и там – одна и та же, но средства у нас разные. Там сильнее тот, у кого когти и зубы длиннее, а мы этот этап прошли, и важнее у кого денег больше.

Саша тогда заспорил снова, спор закончился ссорой и каждый остался при своем мнении. После этого разговора Чаплыгин, видя, что он не может повлиять на него, махнул рукой на Сашу, оставив его в покое с его акциями и пикетами. Все это казалось ему – мелочами, деталями. Какая разница, в конечном итоге, чем занимается этот мальчишка, если это не вредит работе?..

- Мелочи, мелочи… И вот из-за таких мелочей я тут – за решёткой. Саша… Дряблая дрянь, крыса, сволочь, слюнтяй!»

…Войдя, Саша положил на стол сложенный вдвое лист, сел в кожаное, обитое медными гвоздиками кресло перед столом и, скрестив руки на груди, решительно посмотрел в глаза Чаплыгину.
Что такое? – спросил Чаплыгин, отвечая на его взгляд. – Это ты что принес?
Заявление. Увольняюсь от тебя.

Чаплыгин взял листок, быстро пробежал его глазами и положил обратно на стол.
А с чего ты увольняешься, можно узнать? – спросил он, напряженно улыбаясь, откидываясь на спинку кресла и сцепляя расслабленные руки замком на животе.
Полицейский сегодня приходил. Расспрашивал – жили ли у нас Фадеевы? – зло сказал Саша.
Зачем? – спросил Чаплыгин, нахмурившись.
Затем, что Лена Фадеева на вокзале сейчас живет. Мать ее в Пятой Градской лежит, а она на Ярославском вокзале ночует. Документы потерялись – ни на работу устроиться, ничего. Личность устанавливали.
Ну так и что же?
А то, что я на Ярославку съездил, в отделение полиции, и поговорил с ней. И все она мне рассказала.
Что рассказала?
Да все, все. Про то, как ты ей обещал, что жить позволишь.
Ну и?.. – деланно-безразлично спросил Чаплыгин.
А то, что… Да то, что поступать так…по-скотски как ты…с людьми нельзя! Я давно уже замечал за тобой всякое, но чтобы так…

Чаплыгин встал, дошел до лакированного серванта в углу кабинета, взял двумя пальцами за горлышко бутылку коньяка, качнул ее из стороны в сторону, наблюдая как плещется в ней жидкость, затем налил до половины короткий фужер и с ним в руке вернулся за стол. Саша все это время внимательным блестящим взглядом следил за ним.
Я искренне не понимаю, что тебе далась-то эта история. Ну хотела девочка даром за чужой счет пожить, ну наказал ее. Тебе-то что?

Саша, казалось, онемел и вдруг – на глазах – начал как-то по-детски – снизу вверх – краснеть. Заметив это, Чаплыгин улыбнулся, чуть двинув губами.
Кто пожить хотел, она? – заговорил наконец Саша каркающим голосом, выплевывая слова. – Да ты в курсе, что там у нее за ситуация, как она жила, что у нее с матерью? Я вообще не понимаю, как ты… Кто дал тебе право…
А не понимаешь, так я объясню тебе, – спокойно перебил его Чаплыгин, сделав глоток коньяка. – Для начала – кто дал мне право. Отвечаю – природа дала.
Это ты о дарвинизме своем?
А, помнишь значит…
Помню. Ну а какая связь между дарвинизмом этим твоим и девушкой?
Да прямая, – сказа Чаплыгин, вставая. – Я же говорю – хотела она за мой счет пожить, ну а я по ручкам-то ей и дал. Иными словами – она меня сожрать думала, а вышло – наоборот.
Она тебя тем хотела сожрать, что пожила бы пару месяцев в этой квартире?
Именно так, – спокойно сказал Чаплыгин. – Квартира-то за пятьдесят тысяч на два месяца сдается, а, если напрямик говорить, то девчонка-то сколько стоит? Две-три тысячи. Вот она и думала продать мне свой товар в двадцать раз дороже. Вот тебе и обман, вот и откусила кусок от меня. А уж как она это сделала бы – намеренно или по простоте сердечной, – сказал он, разводя руками, – это не важно.
Везде ты видишь какие-то расчеты, как машина. А обычное человеческое сочувствие, сострадание…
А как не видеть? – оборвал его Чаплыгин. – Это ты – дурак молодой, в облаках витаешь. А я, в отличии от тебя, на земле грешной живу. Каждый, пока я тут работаю стремится у меня вырвать кусок, каждый – конкурент, чиновник, бандит, – говорил он, загибая пальцы. — И никто никогда ко мне никакого сострадания не проявлял. Да и слава богу. Оно вообще неестественно и даже вредно. Вот дам я ей месяц-другой, будет тут жить, на плаву держаться и место занимать. А исчезнет она – глядишь, вместо нее что-то жизнеспособное появится. Что зло смотришь? Жестоко? Человек вообще – существо жестокое. Да думаешь, если бы той девочке надо было выбирать – меня зарезать и мать свою спасти, да и даже не мать спасти, а просто хорошо поужинать, или жить меня оставить, что бы она выбрала? А? А?

Он встал с места и нахмурив брови, глянул Саше в лицо, ища его взгляда. Тот молча отвернулся.

Чаплыгин подхватил, как брал бутылку – двумя пальцами, со стола уже пустой фужер, подошел к серванту и налил еще коньяку.
Вот видишь, нечего тебе ответить, – примиряющим голосом сказал он, возвращаясь к столу и садясь. – Потому что чувствуешь – прав я.
Ладно, я вижу, напридумывал ты себе оправданий для скотской жизни. Спорить с тобой не буду – бесполезно, – с угрюмым презрением сказал Саша, вставая. – В общем так. Заявление мое у тебя на столе лежит, – сказал он, медленным жестом указав на стол. – Если выполнишь обещание, которое дал девушке, я остаюсь. Нет – ухожу. Ну?

Секунду в Чаплыгине боролись сомнения. Он наблюдал за Сашей, пока тот медленно поднимал свою сумку, стоявшую у ножки стула, и накидывал на плечо ее широкий кожаный ремень. Но самолюбие пересилило, и он не остановил его. Саша, резко развернувшись, пошел из кабинета.

«Что, нового человека теперь искать?» – подумал Чаплыгин. Это расстроило его. Но он вспомнил о встрече с Сергеевым, о машине, которая в этот день особенно понравилась ему, и главное – о трехстах тысячах. До дна опорожнив фужер он, не глотая, задержал на несколько секунд коньяк во рту, наслаждаясь букетом. Затем – медленно проглотил и, чувствуя расплывающееся по телу тепло, жмурясь от удовольствия, вытянул ноги…

…Теперь, в камере, он думал о другом.
И что я тогда взбесился? – размышлял он. – Ну согласился бы я, пожила бы она месяц-другой, может быть тогда…

Не закончив фразу, он покачал головой и, медленно проведя рукой по вспотевшему лбу, прислонился к стене. Быстро заморгал глазами, прогоняя, заглушая этим движением подступавшее к горлу чувство горечи.

IV

Этот разговор, происшествие с Леной – всё было забыто в последующие два месяца. Ожидание машины заслонило все остальные мысли. Этот период он вспоминал впоследствии как один из самых счастливых в жизни, несмотря на то, что он был сопряжен со многими трудностями и неприятностями – то затребовал большую, чем обычно, взятку пожарный инспектор, то случилась неприятность на складе, то он попал в плохую историю с одним из жильцов, отказавшимся платить арендную плату. Старую машину также не удалось продать по запланированной цене. Он серьезно урезал расходы даже на питание, и с нетерпением, похожим на то, что бывает разве что у мальчиков, идущих на первое свидание, ждал дня совершения сделки. Накануне этой даты он не мог сдержать себя от волнения – не спал всю ночь, по нескольку раз звонил Сергееву по разным поводам, пытаясь по голосу догадаться – не передумал ли он, пил горячий крепкий чай и широкими шагами из конца в конец ходил по квартире. Ему смешно было взглянуть иногда на себя со стороны – таким ребенком он казался себе. Но этот смех был нервный, и волнение не прекращалось. И только утром, приехав к Сергееву, увидев машину и выйдя из такси в одном пиджаке к нему на мороз, он успокоился и понял, что сделка, которую он ждал столько времени, сегодня состоится. Вместе поехали сначала в отделение банка, затем – в регистрационный орган. Наконец, деньги – переданы, документы – получены, регистрация – пройдена и он, закутываясь в пальто выходит из отделения полиции на стоянку к своей машине. Ему и сейчас особенно приятно было воспроизвести в памяти тот момент, когда он, увидев издали покатую крышу машины, занесенную сухим колючим снегом, услышав писк отозвавшегося на нажатие кнопки на брелке центрального замка сигнализации, вдруг впервые понял, что она – принадлежит ему. Что-то приятное переливалось, вздрагивало в его груди, когда он вспоминал как торопливо попрощавшись с Сергеевым сел в машину, и не сразу заводя двигатель, сидел некоторое время в сладком томлении – то проводя пальцем по толстому простроченному шву обивки сиденья, то включая и выключая компьютер, то кладя руки на кожаный руль и, не нажимая, ощупывал тугие и гладкие кнопки управления. Наконец, надавил кнопку запуска и, выехав со стоянки, отправился кататься. Сначала – по городу, затем заехал на работу жены и забрал ее. Даже жене – обычно равнодушной к материальному, что все больше, особенно в последнее время раздражало его, машина, очевидно, понравилась. Несмотря на радость, он находился в таком возбужденном состоянии что, чувствовал, что возненавидел бы ее, устроил бы ей сцену, скандал, если бы этого не случилось. Тем же вечером он обзвонил знакомых, приглашая на вечеринку по случаю покупки. Назначена она была на следующую субботу…

Живо, чётко, но вместе с тем – словно в каком-то лихорадочном бреду, жарком болезненном полусне представился ему ресторан «Корчма» на Таганке: полутьма, громкая музыка, разноцветные огни, мелькающие по мраморным плитам пола. Над серыми табачными волнами гудят тосты, звенят, трещат, грохочут сдвигаемые бокалы. И поздравления: одни – напутственно-деловые, другие – шутливые, третьи, самые приятные – со скрытой или явной завистью. Он, Чаплыгин, сидит, положив ногу на ногу, откинувшись спиной на спинку стула и сложив руки на груди – окаменевший в этой позе, спокойный, величественный.

- Я Алексея знаю с двадцати лет. Начинал он с нуля и своим трудолюбием добился всего, – говорит на другом конце опустевшего из-за танцев стола Рябинин, партнёр по бизнесу, поправляя толстыми пальцами ворот рубахи, плотно облегающий его красную жирную шею. – Выпьем же за то, – взрыв музыки прервал его, и после паузы он заговорил вдвое громче, утончившимся голосом, срываясь почти на визг. – Он по натуре своей боец, победитель. Выпьем же за то, чтобы ему и в будущем сопутствовала удача.

Обращённые к нему глаза, улыбки, блестящие красные потные лица.

- Раньше вот он у меня работал, а теперь я бы сам не отказался к нему пойти, – говорит лысый старик с желтым осунувшимся лицом – бывший начальник Чаплыгина, Васильев.

- Нет, Алексей не играет, он все на работе, – слышит он с другого конца стола голос жены, отвечающий кому-то.

- Работящий мужик, – говорит молодой женский голос.

- Повезло тебе, Ритка, с мужем.

Всё это он видит, слышит и впитывает в себя, смакуя, по капле, как пьёт маленькими глотками водку из глиняной чарки, которую поставила перед ним, обмахнув стол расшитым рукавом украинской рубахи, официантка. В этот самый момент где-то на окраине сознания зашелестела, заскреблась, как мышь скребётся в дальнем углу пустого дома, одна мысль. Приблизилась, щекоткой пробежалась по спине, шаловливо зашептала на ухо, змеистой полуулыбкой застыла на губах. Было это тайное, личное воспоминание, которое и под пыткой не рассказал бы он здесь, за этим столом. И в то же время как будто что-то особенно приятное, что-то даже утонченное, изысканное было в том, чтобы именно теперь, на глазах у всех, пронести мимо себя это воспоминание. Вспомнил он, как четыре месяца назад ему позвонили из магазина – прорвало трубу и подвал со складом залило водой. Он, оставив в кабинете пиджак, как был, в рубахе, потный, взъерошенный выбежал на мороз. Не соблюдая правила, на красный свет, домчался до магазина. Вспомнил, как, несмотря на предупреждения встретившихся на лестнице сантехников, говоривших, что не отключено электричество и спускаться опасно, сошёл вниз, и стоял несколько мгновений, показавшихся часами, посреди огромного подвала, в ледяной вонючей воде, медленным взглядом обводя тёмные стеллажи. Чудом вода не поднялась выше, чудом не залила товар: компьютеры, мобильные телефоны на десятки тысяч долларов, на которые взят был кредит. Ничего не было застраховано, всё, что получал, – откладывал на машину. И случись так, что пропал бы товар, он бы расплачивался за него годами. Или хуже – продажа бизнеса, долги, унижение. Он с особым удовольствием припоминал теперь каждое мгновение, каждое своё тогдашнее движение, нарочно, в виде особой роскоши растравляя себя мельчайшими подробностями, микроскопическими деталями, услужливо воскрешаемыми памятью.

…Столько труда, лишений. И всё для чего? Для комфорта? Нет, нет… Это – вторично, будь одно это – на старой бы «Тойоте» ездил. Нет, тут главное другое – зависть, уважение. Тут главное однажды, открыв утром дверь подъезда, издали махнуть соседу, возящемуся под капотом и, вразвалку подойдя к машине, завести с ним разговор. Упомянуть небрежно о турбонаддуве и омываемых зеркалах, чувствуя равного, состоятельного, уважаемого и уважающего тебя человека. А лучше же, слаще же – если у него развалюшка, и если он снизу вверх, с завистью смотрит, если меленько подрагивает, и срывается его голос. Тут можно опять же ровно, с достоинством, но самый шик, самая тонкость в том, чтобы грубо, в лицо ему, надменно прогреметь, прореветь. Тут – биология, тут природная гармония, совершенство формы… Разве лев стесняется своей гривы? А павлин – прячет ли свои перья? А значит, а следовательно…

Он рассмеялся вдруг над чем-то, и сам не понимая над чем, но чувствуя и зная, что гармоничен, к месту этот смех, и именно такой – громкий, жирный, грязный, противоположный его же совсем недавней серой каменной важности.

-Растрясём закусочку! – кричит кто-то рядом, увидев его смеющимся, и он, дёрнув над столом тяжёлыми, налитыми горячей кровью руками, вскакивает со стула и, смеясь тем же смехом, кидается в гущу танца.

Толкает кого-то в податливое ватное плечо, задевает другого – в белой рубахе, с влажными округлостями под мышками и держащего над головой чарку с водкой, и оказывается посреди движущейся, шевелящейся, шелестящей толпы. Дёргает чью-то руку и – быстро двигается рядом, глядя в лицо перед собой и не узнавая его, пытаясь поймать ещё чей-то, мелькнувший рядом взгляд. Кто-то толкает его, кто-то обнимает и лезет с поцелуями. Мокрые губы на щеке, пьяное горячее дыхание.

- С обновкой тебя! – слышит он женский визгливый голос. Затем он снова – рядом со столом. Ничего не видя в мутной мгле перед собой, тяжело дышит, упёршись кулаками в столешницу и чувствуя пронзительно-холодную струю из кондиционера на потной, облепленной рубахой спине. Снова водка, чьи-то пьяные слёзы, крепкие объятия. И – смех, смех – до отупения, онемения губ, бессознательности.

- Танцуй, танцуй, танцуй! – кричит кто-то рядом, и к крику этому присоединяется второй, затем – третий голос… Он, уже ничего не понимая, не разбирая в какофонии звуков ни музыку, ни голоса, берет кого-то за мягкую руку, кого-то обнимает, с кем-то целуется…

…Он не помнил уже куда делись гости и жена и как он оказался в машине, в двухстах метрах от ресторана. На небе светила полная луна, шёл медленный крупный снег, на полпальца заваливший капот. Чувствуя дурной запах во рту, он пошевелился, оправился на сиденье. Дернув удивительно легко поднявшейся рукой, взглянул на часы – было четыре ночи.

- Ехать домой или взять такси? – Он ещё пошевелился на месте, и как бы для пробы, испытывая себя, поднял и опустил плечи. Даже странно – не было и следа спиртного, словно и вовсе не пил – так хорошо он видел, чувствовал и соображал.

– Нет, что, машину бросать? Всё нормально, соображаю, доеду, – сказал он себе, заводя автомобиль.

Около получаса ехал он по спокойной, тихой, засыпанной снегом Москве. Приятное, ещё не сделавшееся привычным ощущение новой машины, запах новой кожи салона, глухой и уверенный рокот мотора успокаивали его. Вместе с тем, алкоголь, который он считал выветрившимся, давал о себе знать.Он как будто моментами, на доли секунды терял сознание, и, стараясь сконцентрироваться, чувствовал глухое гудение в голове. Два или три раза он проехал на красный свет, в одном месте – не там свернул и, проезжая по Сретенке, чуть ни столкнулся со снегоуборочной машиной. Если бы это было днём, он не стал бы рисковать, а остановился бы и вызвал такси.

Выезжая с Проспекта Мира на Ярославское шоссе он услышал то, что и раньше, утром ещё заметил – слабый стук под днищем, видимо, в подвеске. Этот звук мешал ему, смазывал, делал неполным ощущение удовольствия от вождения.

«Неужели уже завтра, на только купленной машине – в сервис?»

Эта мысль, особенно из-за алкоголя – разозлила его. Оставив позади Северянинский мост, он надавил на газ, и действительно услышал под капотом усиливающийся, но пока ещё не совсем отчетливый стук. Надо было сильнее разогнаться, но вместе с тем – успеть до поста полиции перед въездом на третье транспортное.

Он нажал на газ – машина поехала быстрее. Еще, еще быстрее. Стук становился отчетливее. Вдруг, когда он совершенно ясно выделился на фоне ровного гула мотора – серая тень мелькнула перед фарами, и через мгновение что-то мягкое ударилось о бампер и прокатилось по лобовому стеклу. Он нажал на тормоз, машину встряхнуло и занесло. Сначала по какому-то высокому, похожему на вой животного звуку он решил, что сбил собаку. Он остановился, тяжело вздохнул, выругался и, оставляя включенными фары, вышел из машины чтобы осмотреть повреждения. На лобовом стекле вместе с полосой крови он увидел что-то светлое, – кусок ткани, зацепившийся за дворник и трепыхавшийся на ветру. Он обернулся назад. На дороге позади машины, медленно шевелилось, как будто с бока на бок переворачивалось что-то длинное и тонкое. Он подошел. На асфальте, под тусклым желтым светом фонаря лежала девочка лет десяти-двенадцати, в длинных, до колен кожаных сапожках и задранном до живота бежевом, туго перетянутом поясом пальто. Он с минуту, потеряв дар речи, стоял на месте. Затем сделал шаг и заглянул ей в лицо. Теперь он не помнил его черт, помнил только то, что его странно поразила его бледность, какая-то синяя мертвенность. Девочка не произносила ни звука и не шевелилась. «Жива ли?» – подумал он. И – сначала слегка, затем – сильнее толкнул ее в грудь, там где не было крови, ногой. Это движение показалось ему тогда самым правильным и естественным. Вдруг она открыла глаза и посмотрела на него спокойным и уверенным взглядом, как смотрят взрослые, – так что от неожиданности, как от удара, он отстранился назад. Но из спокойного ее лицо почти мгновенно приняло мучительное выражение. Выпростав из-под себя тонкую руку, она протянула ее к нему и произнесла через силу: «Помо… Помогите…» В ее горле что-то забулькало, и на дергающиеся бескровные губы выступили кровавые пузыри.

«Что? Что… – говорил он себе, отступая на шаг назад. – Что теперь делать?»

Девочка, следя за ним быстро мигающими, блестящими от обильных слез глазами, попыталась привстать, не опуская протянутую к нему, все больше трясущуются руку.

- Помо… – попыталась сказать она, но, не окончив слова, захлебнулась кровью и бессильно завалилась назад, головой стукнувшись об асфальт.

«Никого нет, уходить надо», – сказал он, делая еще один шаг назад. Эта фраза, впервые осмысленно произнесенная, прочувствованная – как током прошибла его. Он быстро развернулся и пошел к машине. Сел, попутно мельком глянув на капот – оценить повреждения от удара – ерунда – тысяч на двадцать, завел двигатель.

Машина сорвалась с места и, развернувшись, понеслась по шоссе в обратном направлении. На долю секунды ему показалось, что в зеркале заднего вида, сквозь снежный дым налетевшей пороши мелькнула другая человеческая фигура, тоже как будто детская, – бегущая через дорогу и размахивающая над головой тонкими руками. Он, увеличив скорость, согнулся над рулём, ища ближайший поворот. Вот, вот он! Резко, так что завизжали тормоза, свернул и поехал, замедлившись, по какой-то незнакомой, не освещённой и мрачной улице с огромными сугробами по обочинам дороги. Сознание постепенно возвращалось к нему. Мысли бешеным хороводом закружились в голове.

- Как же быть? Куда ехать? – думал он. – Домой? А если машину будут искать? Нет, надо иначе, надо заехать во двор, не здесь, в другой части города, и не по шоссе, окольными путями. А там оставить и до дома – через темноту, по дворам – пешком. Сейчас главное действовать взвешено, уверенно, – размышлял он, проехав несколько кварталов и всё более успокаиваясь. – Меня она не могла запомнить. У неё шок, потеря крови, она ничего не соображает. Она вспомнит одежду, может быть, машину. Лицо не вспомнит. А та – другая бегущая фигура? Нет, если и был кто, то только издали видел. Он и того не сможет описать. Ну – среднего роста, такое-то пальто, такие-то брюки – лица он и не видел. А по таким приметам тысячи, миллионы. Да, теперь главное не волноваться, не беспокоиться. Оставляю машину, иду домой. Рите – говорить?

Он замер на секунду, обдумывая это.

- Нет, Рите нельзя, надо чтобы естественно, лучше пусть не знает, не думает ничего. Это пройдет, забудется, заживем, уже завтра, через неделю по-прежнему заживем. Зайду, как обычно, лягу на кровать. Завтра утром – в полицию. Что сказать? Сказать что… Да, я приехал, стал выходить из машины. Что взял?

Он оглянулся назад, пошарил взглядом по сиденьям. Сваленные кофты жены из химчистики, дорожная сумка, новая, от Луи Виттона… Нет, ничего…

- А, вот, коробка от ноутбука. Да, коробку взял, а потом – вернулся, оставил, завтра, мол, на работу завезу, нечего таскать. Это хорошо, мне на пользу, что коробка. Вор видел издали, понял, что ценное, думал – ноутбук – потому и залез. Ключи еще в машине оставил – не забыть, важно. Да, да, дальше. Утром – в полицию. Как ни в чем ни бывало. Надо до того побегать по двору, пусть жена поплачет – она слезливая, тут естественность сработает. Побегу в другой двор, расспрошу – не было ли тут, не оставил ли? Там бабки, они потом подтвердят. Потом – в полицию. С женой приду, она, конечно, в слезах. Будут успокаивать, сорвусь – год зарабатывал, а на другой день сволочь какая-то угнала. Обидно! Естественно, жалостливо. Будут о друзьях расспрашивать – тут надо задумчиво вспоминать, перебирать – этот мог, этот – нет, не мог.

Он почти полностью успокоился.

- Да, надо помнить, что все это на всякий случай. Ну, сбил девочку лихач, скрылся. Их не находят, как найти, в Москве – миллион машин. Если всё спокойно, через два дня заберу машину – дети, мол, покатались, да бросили.

Он доехал до какого-то дальнего двора, встал на стоянке, в глухом углу, рядом с заброшенной и заваленной каким-то металлоломом детской площадкой. Платком обтерев отпечатки пальцев с рулевого колеса и ручки переключения скоростей, вышел из машины. Затем, набирая горстями снег, обтёр бампер автомобиля, и по дворам за два часа дошел до дома. Поужинал оставленными женой в холодильнике котлетами и лёг спать. Спал крепко – без снов.

В отделении полиции всё было так, как он и представлял себе. Молодой, наголо бритый следователь за изрезанным лакированным столом недолго расспрашивал его о машине, ее особых приметах и по-детски корявым почерком переписывал номера с технического паспорта, который Чаплыгин принес с собой. Жена плакала, сцепив покрасневшие руки у груди, сам он задавал взволнованным голосом (получившимся лучше, чем он ожидал) вопросы о том – часто ли находят угнанные машины, и если находят, то в каком состоянии? И не следует ли ему самому теперь проехаться по автомобильным рынкам вместе с полицейским нарядом? Упрашивая скорее найти машину, и обещая особое вознаграждение тому, кто первым обнаружит её, он увлекся так, что почувствовал неизвестное ему прежде актёрское вдохновение, и должен был даже сдерживать себя, чтобы не сказать лишнего. Поставив по окончании процедуры под каждым листом заявления «С моих слов записано верно», подпись и дату, он вышел на улицу. Всё было кончено.

V

…Осуждённых, выстроив в ряд, вывели на широкий тёмный двор, огороженный высоким забором с колючей проволокой. Там, на пахнущем бензином и весенней сыростью дворе, простояли около десяти минут, перешёптываясь и топчась на месте, сбивая в слякоть грязный мартовский снег. Наконец, прибыл автозак, или автозэк, как его называют заключённые – длинный, похожий на грузовик автомобиль с единственным зарешеченным окном. По одному, наступая на дребезжащую приставную лестницу, арестанты поднялись в салон. На входе — решётка, разделяющая внутреннее пространство на две половины, перед которой сразу уселся, поправив полу бушлата, конвойный с автоматом. За решеткой – две металлические скамьи по периметру. Чаплыгин, последним пройдя по салону и ногами задевая колени уже сидевших заключённых, устроился на дальнем от окна конце скамьи, в темноте. Мотор взревел, и автомобиль, вздрогнув, тронулся с места.

Сидевший возле входа молодой зэк, парень лет восемнадцати, обхватив худыми руками решётку, заговорил с конвойным – широкоплечим угрюмым прапорщиком с опухшим со сна, оплывшим книзу лицом.

- Так что там на зоне-то, нормально? – спрашивал он разносящимся по салону звонким детским голосом.

- Приедешь, узнаешь.

- Я просто впервые еду, никогда там не был.

- За что тебя? – не поворачивая головы и поправляя натирающий плечо ремень автомата, спросил конвойный.

- Да за кражу.

- Что украл-то?

- С приятелем подговорились взять плеер у одного знакомого, у бывшего одноклассника. Он нам денег был должен и не отдавал. Ну вошли в квартиру, пока его и родителей дома не было. Плеер не нашли, а приятель и говорит: а давай у него телевизор тогда возьмём? – начал рассказывать парень.

Конвойный молча слушал эту историю, вероятно, одну из тех, что он слышал сотни раз, бросая на заключённого угрюмые косые взгляды.

- А ты за что, земеля? – шёпотом спросил, блестя глазами в темноте и нагнувшись к самому лицу Чаплыгина, сидевший напротив высокий серолицый зэк в расстёгнутом бушлате.

- На машине… сбил, – ответил он, удивляясь глухости и хрипоте своего голоса.

- Сколько дали?

- Пять, – нехотя произнёс Чаплыгин, стараясь не глядеть на его наклонённую вперёд, покачивающуюся от движения машины фигуру, не чувствовать и не слышать его частое тёплое дыхание. Ему до тошноты, физически противно было говорить. Тот, кажется, понял, откинулся назад и замолчал.

…Полиция явилась следующим утром, в девять часов. Их было трое – высокий капитан в кепке, нахлобученной до бровей и два широкоплечих сержанта в кожаных куртках и с автоматами. Не было ни криков, ни понуканий, ни наручников. Спокойно вошли, поздоровались с женой, дали одеться и подождали, пока он соберет вещи и позавтракает. Он записал на бумажке для растерявшейся жены телефон адвоката и адрес отделения, в которое его везут, оделся, взял вещи и вышел. До отделения доехали молча, почти без единого слова.

Случилось то, чего он никак не ожидал. Автомобиль обнаружили тем же утром – вышедший на стоянку житель дома, увидевший незнакомую машину с помятым и испачканным кровью бампером (Чаплыгин не мог ночью видеть и вытереть все следы), позвонил в полицию. Был и свидетель – пятнадцатилетний мальчик – Ваня Бакушев, тот самый, которого он мельком заметил в зеркале заднего вида. И сама девочка перед смертью от потери крови и болевого шока в реанимации сороковой городской больницы, описала санитарам и вызванным полиционерам его внешность. Кроме того, происшествие записала камера, расположенная на фасаде магазина «Спецстройодежда», расположенного поблизости… Отпираться было бессмысленно, Чаплыгин во всем сознался. Ему предъявили обвинение по трем статьям Уголовного Кодекса РФ – 264-й, 265-й и 307-й.

Почти шесть часов сидел он на допросе у следователя Кваскова – сорокалетнего сухого человека с морщинистым желтым лицом и выцветшими глазами.
Так что же вы уехали с места происшествия? – ровным и безразличном тоном, в котором, как ни старался Чаплыгин прислушиваться к интонациям, ничего не мог уловить, спрашивал он, записывая что-то на разлинованном листе. – Не помогли ребенку…
Растерялся, не знал, что делать, – как можно спокойнее, и вместе с тем – убедительнее говорил Чаплыгин.
Ну а не позвонили в скорую почему?
Думал, уже нельзя ничего сделать. Она была в таком состоянии, что я подумал…
Зря вы подумали, – сказал следователь, длинными желтыми пальцами перелистывая страницу. – Ну а зачем в полицию заявляли об угоне?
Я не знал, как поступить, не мог ничего решить, – отвечал Чаплыгин, то следя за движениями рук следователя, то поднимая глаза и ищущим взглядом пытаясь поймать его взгляд.

Во все время допроса его мысль вертелась вокруг одного – как и сколько предложить денег? В движениях и интонациях следователя он ждал и жадно искал намека.

«Да, по тону его понятно, что ему все безразлично, – говорил он себе, оглядывая кабинет — маленькую комнату, с покрытым истертым до дыр линолеумом полом, длинным стеллажом вдоль стены с рядами папок, и столом, заваленным бумагой. Его взгляд остановился на полке с делами. – Да, да,- думал он, так пристально присматриваясь к одной, покосившейся и съезжающей набок папке, словно хотел подтолкнуть ее взглядом. – У него таких дел десятки, сотни. Я для него – еще одна такая пыльная папка. Надо только смело предложить – согласится, сразу согласится».

Он несколько раз решался намекнуть на деньги, но всматриваясь в каменное, безэмоциональное лицо следователя, каждый раз останавливался.

В два часа дня в дверь кабинета быстро постучали и через секунду в нее заглянуло круглое красное лицо Буренина – адвоката и давнего знакомого Чаплыгина.
Можно? – спросил он, уже весь показываясь в дверях – в мокром на плечах от растаявшего снега, плюшевом модном коротком пальто. Чаплыгин встал.
Нет, Алексей, сиди, сиди, – остановил его Буренин, сделав успокаивающий жест рукой. – Я со следователем твоим пообщаться зашел. На секунду можно? – обратился он уже к Кваскову. Квасков, затушив сигарету о край полной пепельницы, со своим ничего не выражающим лицом встал и, взяв подмышку папку с показаниями Чаплыгина, вышел в коридор.

«Сейчас решится все», – подумал Чаплыгин. Просидел он долго – около часа – то осматривая обстановку кабинета, то глядя в зарешеченное окно, засыпаемое крупным снегом, то наблюдая за входившими сотрудниками, приносившими и забиравшими документы.

Наконец, в кабинет вместе вошли, не разговаривая друг с другом, оба с хмурыми лицами, адвокат и следователь.

- Мне хоть с клиентом поговорить можно? – с вызовом произнес Буренин, остановившись на пороге и исподлобья глядя в лицо Кваскову. Тот, не сказав ни слова, вышел.
Вот что Алексей, плохо дела твои идут, – сказал Буренин. Он взял из угла низенький стул с обломанной спинкой, сел и, облокотившись на колени, заглянул Чаплыгину в глаза. – Что ты сознался, что пьян был? Вот бумаги, кстати, договор подпиши на оказание услуг.
Ну а что, как? – дрожащим голосом спросил Чаплыгин, беря ручку и в открытой папке на листах подписывая там, где ему было указано. – Я на вечеринке был, там все видели, что я пил.
Да что видели, – сказал Буренин, быстрыми движениями выхватывая у него ручку и захлопывая папку. – Одни видели одно, а другие – другое. Там бы со свидетелями поработали. Тебя пьяным могла только экспертиза признать, а теперь вот – крутись. Ну а зачем сознался, что уехал от потерпевшей, хотя видел, что она жива? Тебе сейчас еще и неоказание помощи шьют.
Ну а что нужно было говорить? У них же видеозапись есть. Там видно все.
Что-что, сказал бы что зная, что нельзя в таком состоянии беспокоить, перемещать, поехал искать телефон позвонить, потому что села батарея в мобильнике.
Так ведь не позвонил?
Не позвонил – в состоянии стресса находился. Везде тут свои есть ходы и варианты. Ладно, ладно, – сказал он, слабо хлопая Чаплыгина по плечу мягкой тяжелой ладонью. — Не волнуйся, я теперь за тебя волноваться буду.
А… Решить иначе что, никак нельзя? – спросил Чаплыгин, значительно глянув в глаза Буренину.

Тот оглянулся по сторонам и приложил палец к полным улыбающимся губам, показывая, что сейчас нельзя об этом говорить.
Поедем домой, расскажу. Я там главное сделал – меру пресечения выбил – не под стражу тебя, ну, не в СИЗО к бандюкам, а подписку о невыезде. Этот-то, – он кивнул на дверь. – Закрыть тебя хотел до суда.

… – В общем, расклад у нас с тобой такой, – через два часа говорил в машине Буренин, следя глазами за рукой Чаплыгина, пока тот захлопывал дверь и пристегивался ремнем безопасности. – Самый легкий способ развалить дело – через следака. Но следователь у тебя – овца, с ним не договоришься.
Этот Квасков?
Да, он. Отказывается и все.
От денег отказывается?
Да, – сказал Буренин, заводя машину и оглянувшись назад через сиденье, выезжая со стоянки. – Не хочет дружить с нами.
Чего так?
Да рогом уперся как баран. «Пусть садится», – говорит. Принципиальный какой-то попался. Там, на видеозаписи, момент есть, он к нему привязался. Говорит – подошел ты к девчонке сбитой, как собаку ее ногой пнул и ушел. Объяснял ему все, уговаривал – ни черта не получилось И с начальником отделения – Рогачевым – тоже не сладилось. Это мужик правильный, нормальный, были с ним дела. Но сейчас на повышение идет, на воду дует.
Так а чего же делать?
Да делать-то всегда есть что, если деньги есть. – Буренин обернулся на Чаплыгина и улыбнулся. – Тысяч сорок долларов достать сможешь?
Смогу.
Ну вот и решен вопрос. Через суд действовать будем.
Как?
Да так, есть статья одна – 76-ая – прекращение уголовного дела по примирению сторон. Я уже утром, когда Ритка твоя позвонила мне, ездил домой к родителям этой… потерпевшей. У нее одна мать, мужа нет, умер два года назад. Живут там же, где все это случилось, на Ярославском, через дорогу. Она на складе каком-то работает. За детьми не следит, оборванные все. Вот я думаю – зачем рожать, если прокормить не можешь? Нищету плодить? Соседи говорят – пьет, знакомых водит. В тот день она знаешь чего ночью-то на улице была? Мать пила, и детей тетке отдала, своей сестре, они там же, через дорогу живут. Девочка с теткой поссорилась и домой пошла. Да нищета, голь. В общем, не переживай. Судью подмажем, а потом вот к ней съезжу, отдам денег – ну тысяч двести-триста рублей. Для них это – состояние. Она напишет отказ, судья и закроет дело по примирению сторон.
Так а зачем судье-то тогда давать денег, если она все напишет?
А затем, что тут есть нюанс – примирение возможно только по делам средней тяжести, а у нас – тяжкая. Вот тут судья и вступает. Там не один судья вообще, еще и с прокурором надо будет поработать, но это я уж…
А вдруг не получится все это? – спросил Чаплыгин, обернувшись на Буренина и пристально глядя на него.
Получится, – уверенно ответил тот, чувствуя на себя взгляд Чаплыгина, но не поворачиваясь к нему, и не сводя глаз с дороги. – Когда деньги есть – все получается. Полторы тысячи дел в год так вот закрывают. Есть и потяжелее твоего случаи. В шестом году вон был такой мэр Пятигорска – Игорь Тарасов, так тот вообще кашу устроил на дороге – шесть человек погибло. И не сидел. Получится, получится, не волнуйся.

VI

С судьёй Леонидовым встречались через два дня в «Шоколаднице» на Баррикадной, напротив зоопарка. Чаплыгин уже мельком видел его в зале суда, но никакого определённого мнения составить о нём не успел. Несмотря на предупреждения Буренина, который имел какие-то свои, тайные основания полагать, что они, вероятнее всего, поладят с судьёй, он опасался этой встречи. Главное, – боялся увидеть надменного и сухого человека, который сразу же, с первых секунд даст понять, что держит его в своих руках. Именно надменности он отчего-то в первую очередь боялся. Вообще – он заметил за собой, что в это время стал как-то особенно щекотлив и раздражителен. Впрочем, теперь было не до сантиментов. Он не спал ночью перед встречей, измотался и измучился в сомнениях, и приготовился пойти на всё, даже унизиться, расплакаться перед судьёй. Вышло, однако, иначе. На встречу явился невысокий, светловолосый и ещё молодой человек, даже младше его, с быстрыми движениями, мелкими чертами лица и маленьким носом кнопкой. По его немецкому автомобилю, итальянскому костюму и швейцарским часам, Чаплыгин сразу узнал представителя того круга, к которому принадлежал он сам, то есть – человека богатого и умного. Это было уже кое-что. Точным, уверенным, вероятно, выработанным жестом, одним из тех, которые Чаплыгин и у себя знал, он подал руку ему и адвокату, притом как-то неопределённо, на сторону, кивая головой. Быстрым и движением отодвинув стул, присел за стол. Чаплыгин с напряженным вниманием следил за судьей, с радостью замечая особенно его вещи – часы на руке, платиновую зажигалку, перьевую ручку. Все это было – высокого качества, хороших марок.

Во время обеда много говорили о деле, не касаясь денежного вопроса. Судья, видимо, осторожничал, прощупывал почву, и, обращаясь по большей части к Буренину, расспрашивал его главным образом о том, как шло следствие, не было ли нарушений, какие документы были предоставлены, и какие пока задерживаются, и т.д. Буренин, видимо, зная условия игры, подробно, не говоря ничего лишнего и не делая никаких намеков, отвечал.

Наконец, выдержав паузу, и движением двух длинных белых пальцев отодвинув фарфоровую чашку с травяным чаем, судья обратился к Чаплыгину.

- Так что, вы уже начали договариваться с родителями?

- Да, – кивнул Чаплыгин.

- Владимир Иванович, начали, процесс уже пошёл, – торопясь, прибавил Буренин, притом своими проворными красными пальцами, быстро, как шулер тасует карты, доставая из кожаной папки и раскладывая перед собой документы на три аккуратные ровные стопки. — Точнее, с одной матерью, мать там одна.

- Одна мать?

- Да. Нуждаются, живут в двушке, там же, на Ярославке. Там почти что, я так скажу, бомжовские условия. За детьми мать не следит, водит кого попало, всякий сброд, какую-то пьянь, гопоту.

Очевидно, судье, настроенному официально и, вероятно, к этой наружной официальности, отгораживающей его от ненужных впечатлений и эмоций, привыкшему на подобных встречах, неприятны были жаргонизмы в речи Буренина, и он, нахмурившись, молча кивал на его слова, глядя перед собой, на эмалированную, тускло блестящую салфетницу.

- Ну, надо объяснить, что ребёнка не вернёшь, а некоторая денежная сумма поможет им, – наконец, заговорил он солидным пониженным голосом, каким, вероятно, на суде усовещивал подсудимых, при этом распрямленной ладонью похлопывая по столу.

- Всё, всё это есть, и ещё будет. На днях она обещала подписать бумаги.

- А как сбили, как так получилось? – снова обернулся судья к Чаплыгину.

- Ночью ехал, – сказал он. Он не знал какой выбрать с судьёй тон – покаянный или -ровный и деловой, и выбрал нечто среднее. – Ночью ехал, ну а она через дорогу бежит. Я по тормозам, конечно, но погода была тогда – снег, гололёд, ничего не видно, я и не смог притормозить.

- Не успели?

- Не успел. Вот секунду бы ещё, проехал бы и не задел.

- Да, это бывает. А что там с неоказанием помощи? Ваш следователь на это особенно что-то напирает.

- Да, есть неоказание, – вместо Чаплыгина быстро заговорил Буренин, глядя в лицо судьи. – Но там не всё однозначно. Мой клиент не видел, жива ли потерпевшая, и не имел возможности позвонить из-за севшей батареи мобильника. Это всё зафиксировано в показаниях. А к следствию у нас, кстати, есть свои претензии, которые мы ещё заявим в ходе предварительных слушаний.

Судья задумчиво глядел перед собой, делая губами целующее движение и щёлкая колпачком ручки. Чаплыгин забеспокоился, что он перейдет теперь к частностям и деталям, главное – к видеозаписи и к тому, что он сбитую девочку пнул ногой как собаку. Но тот не задал никаких вопросов. Наконец, ничего не сказав по делу, расплатился по счёту и, пожав Чаплыгину и Буренину руки тем же плавным жестом, вышел. Двадцать минут спустя он позвонил Буренину и сообщил о своём положительном решении. За помощь он попросил почти вдвое меньше, чем приготовился отдать Чаплыгин – пятнадцать тысяч долларов.

Эти деньги нужно было отдать через два дня. У Чаплыгина на руках было не больше десяти тысяч, и чтобы добрать остальные деньги – и для судьи, и для семьи погибшей, он должен был взять кредитную карту жены, на которой был открыт неиспользованный пока кредит. В связи с этим случилась неожиданная и довольно неприятная сцена. Ужинал он без жены, и когда услышал звук открываемой двери и шорох ее шагов в коридоре, вышел из кухни и, поприветствовав ее, сразу заговорил о карте. Она промолчала, каким-то медлительным, неестественным для нее движениям навешивая пальто на вешалку. Затем, как будто в задумчивости искоса глянув на него, опустив голову, прошла в комнату. Он пошел за ней.

- Ты карту отдашь или как? – спросил он, стоя в дверях, вложив руки в карманы и плечом прислонившись к косяку. Он уже начинал сердиться.

Она присела на кровать и побелевшими от усилия пальцами отставленных назад рук собрала в горсти шелковое покрывало, напряженным взглядом глядя перед собой. В ней, очевидно, шла какая-то борьба. Он сел рядом, и уже больше с любопытством, чем с нетерпением или злостью наблюдал за ней.

- Я дам при одном условии, – сказала она тихим взволнованным голосом. – Если ты не будешь их использовать чтобы как-то навредить семье той… ну той… – сказала она, нервно глотая воздух, не в силах выговорить дальнейшее и делая быстрый круговой жест рукой перед грудью, желая им выразить то, чего не могла произнести словами.

Он с удивлением посмотрел на нее. От нее – покорной, полностью зависящей от него, выдрессированной как он с самолюбивой гордостью говорил про себя женщины, такого поведения, почти бунта он ожидал в последнюю очередь.

Он пожалел теперь, что не посчитал нужным посвящать ее в детали истории. Сев рядом с ней и взяв ее руку в ладони, он с самого начала рассказал о том, как на ночной дороге сбил кого-то и, думая, что под колеса ему попало животное, не остановился и поехал дальше. О том, как был поражен потом, когда, выйдя из машины, увидел на стекле обрывок ткани. Как мучался над тем – как поступить, волновался за свою невольную жертву, и как страдал от того, что соврал жене и полиции. Главное же – рассказал о своем желании помочь семье погибшей девочки, для чего ему и нужны деньги. Жена сначала смотрела недоверчиво, но чем больше он говорил, особенно – прибавляя сентиментальные подробности, произнося которые в других обстоятельствах, он с трудом сдерживался бы от улыбки, тем больше она верила ему и тем крепче своей тонкой потной рукой пожимала его руку. Наконец, окончательно убедив ее и забрав карту, с неприятным, брезгливым ощущением от этого разговора, он вышел из комнаты.

VII

Теперь оставалось решить последний – самый важный вопрос – отдать деньги потерпевшей – матери девочки, и убедить её написать заявление, в котором значилось бы, что она не имеет претензий к Чаплыгину. Буренин был уверен, что в ближайшие два дня получит положительный результат. Дожидаясь его, Чаплыгин уже не беспокоился, как до встречи с судьёй. Вообще, после этой встречи он как-то воспрянул духом и успокоился. Если прежде он волновался о чем-то, о чем-то смутно переживал, то после встречи с судьей, прошедшей так, как он предполагал, ответившей его внутренним ожиданиям, он успокоился, наполнился уверенностью в себе.

Буренин зашёл следующим вечером. И, уже по тому как деловито и медленно, нахмурившись, он оббивал ботинки от налипшего снега о порог, Чаплыгин понял, что он принёс плохие вести.

- Не берёт деньги. Два раза ездил, упрашивал, а она – не берёт, – сидя на кухне говорил он, толстыми губами обхватывая край рюмки и одним махом опрокидывая в себя водку.

- И что ей нужно?

- Да вот не пойму. Чёрт её знает. То с тобой хочет увидеться, то истерику начинает, в слёзы бросается, дочь вспоминает. Не пойму. Я говорю ей, что ты раскаиваешься, а она давай причитать: «Он мне даже не позвонил, не извинился». Я объясняю, упрашиваю, а она ни в какую. Ну что тут поделаешь?

- Чем нам это грозит? – быстро спросил Чаплыгин, наваливаясь локтями сложенных вместе рук на столешницу и заглядывая в лицо Буренину.

Буренин налил ещё водки из запотевшей бутылки, быстро и нетерпеливо взглядывая на Чаплыгина, опрокинул вторую стопку.

- Чем-чем… Скандал будет, чем. Сейчас вот с ней не договориться, она истерику поднимет в суде. Не, ну оно, может, и без проблем пройдёт, с судьёй-то решено всё. Да и то, знаешь, всё может затянется на месяцы. Без мирового срок может быть. Тебе же не нужен срок, пусть даже и условный? Ну вот. Ну или ещё, не дай тебе боже, побежит к журналюгам. Один не обратит внимание, а другой, чем чёрт не шутит, и заметит.

- Ну так а что делать-то? – спросил Чаплыгин, не отрывая взгляда от его быстро багровеющего от водки лица.

- Сделать вот что надо: ты, Лёша, в самом деле, съезди что ли к ней, а? Успокой, как-то утешь, ей сейчас одно это и надо. Слезу, в конце концов, пусти. Баба она плаксивая – палец покажешь, уже ручей потёк. Поплачет, да и отойдёт. Денег ей дай. Ну а потом незаметно так и подсунь бумажку на подпись.

Чаплыгин внутренне, как от удара током, вздрогнул.

- Что, и иначе – никак?

- Никак, всё перепробовал уже.

- Так ты со мной поедешь?

Буренин закряхтел, глянул себе под ноги.

- Да я ей, видишь ли, глаза уже намозолил, уже беситься начинает. Что я буду ездить, злить её?

Чаплыгин замолчал, сложил руки на груди и, сжав губы, посмотрел в окно.

- Я бы не просил тебя, но что сделаешь? Ну нет другого выхода, – ловя его взгляд, сказал Буренин, своей мягкой ладонью обхватывая его локоть.

- Ладно – бумаги давай, – сказал Чаплыгин, не вырываясь локтем, но и не отвечая на его взгляд.

Первым его ощущением после того, как он узнал, что должен ехать к матери сбитой девочки, был страх. Эта спившаяся, по всей вероятности больная и убитая горем женщина – что она сделает с человеком, отнявшим жизнь у её ребёнка? Не набросится ли с ножом, не покалечит ли его, мстя за обиду, и вообще – за всю свою никчёмную жизнь? Но вместе с этим страхом было и другое ощущение, еще больше раздражавшее его. Ему отчего-то неприятно, физически противно было предчувствие того, что перед этой женщиной, – нищей алкоголичкой ему придётся теперь унижаться, винить себя и растравлять на слёзы. К этому он чувствовал какое-то высокомерное отвращение, и одновременно – гнетущую, тупую тоску, на пике своём доходящую даже до отчаяния. Но вместе с те – ещё не видя Иванову, зная её только по рассказам Буренина чувствовал он уже, что тут, именно с ней, нельзя будет сыграть, притвориться – одна фальшивая нота, неверный штришок, и – дело обречено. Это он нутром понимал – наверняка и безошибочно. Преодолевая себя, он выискивал в памяти те подробности происшествия (как приятно холодила душу медная официальность этого слова), которые могли бы растрогать его, что-то, на что можно было эмоционально опереться и использовать в беседе со вдовой. И тогда и после он много раз анализировал свои ощущения, стараясь понять – что в точности он чувствовал тогда? Было ли вообще то самое раскаяние, о котором говорили следователи, прокуроры и судьи, которое приписывал ему, изображая в ярких красках, адвокат? О котором, наконец, позже столько говорили и писали сотни и тысячи людей… Было ли хотя бы на мгновение? Нет, он не мог этого сказать. Вообще, он как будто бы не отдавал себе отчета в совершенном, не понимал его. Он не то что бы боялся задевать моральную сторону случившегося, но она вообще не присутствовала в его сознании, была неуместной, ненужной, происшествие было лишено любого цвета и запаха, было для него тем же набором фактов, свидетельских показаний и юридических статей, как для бумаги, на которой было напечатано постановление о возбуждении уголовного дела. И как ни думал он, как ни вспоминал, – но ничего не мог в себе найти. Но надо было ехать. Он решил держаться как можно спокойнее, ровнее, и на следующий день, предварительно позвонив по телефону Ивановой, которая ответила ему равнодушным бесцветным голосом, поехал к ней.

Семья Ивановых жила в девятиэтажном доме, на восьмом этаже, с окнами, выходящими на Ярославское шоссе. В подъезде, удивительно чистом, даже с картинами висящими по стенам, Чаплыгин как будто оробел, ему словно бы вдруг неудобно за что-то стало. Дверь открыли сразу, после первого звонка. На пороге его встретила, держа за руки двух маленьких, не старше семи лет, детишек – мальчика и девочку, высокая женщина в цветастом нарядном платье, с жидкими волосами, затянутыми в хвост, худым испитым лицом, очень бледная и, что заметно было с первого взгляда, – нервная и раздражённая.

Квартира была двухкомнатная, маленькая и бедная. Одна комната, вероятно, сдаваемая жильцам, была со своей отдельной, новой дверью с новым навесным замком, в другой же, где жила вдова с детьми, были две детские кроватки, большой диван, который, видимо, служил матери постелью, старый, без одной ручки, косой шкаф для одежды. У окна, завешенного пыльными тюлевыми занавесями, стоял круглый лакированный стол, на котором лежали детские тетрадки и учебники. У противоположной стены был ещё один, –книжный шкаф с полками и маленьким телевизором в нише – вся мебель старая, ещё советских времён. Впрочем, оголтелой нищеты, которую ожидал увидеть Чаплыгин, не было. Нигде также не было видно бутылок, о которых прежде говорил Буренин. Впрочем, ясно было, что вдова приготовилась к приходу гостя. Полы были, очевидно, недавно вымыты – по всей квартире стоял запах порошка и хозяйственного мыла, на диван наброшено какое-то новое, с узорами покрывало навроде пледа, с полок смахнули пыль, и даже дверные ручки были, кажется, специально натерты. Дети были умыты и наряжены в о все новое, девочке заплетена коса, а мальчик причёсан на пробор, видимо, насильно –он всё стремился, когда отворачивалась мать, обеими руками взлохматить волосы.

Иванова провела его в гостиную, усадила на два стула перед диваном, и, на секунду отлучившись в кухню, вернулась с подносом на котором стояли две чашки и фарфоровый чайник с чаем. Чаплыгин взял чашку, но, подержав ее в руке, поставил обратно. Несколько секунд длилась неловкая пауза.

- Если можете, простите меня, – наконец, произнёс Чаплыгин заранее приготовленную фразу заранее же приготовленным и вчерашним вечером разученным перед зеркалом проникновенным голосом, когда вдова, усевшись на диване и усадив подле себя детей, посмотрела на него. – Если бы можно было изменить прошлое, я бы не допустил повторения этого. Я каждый день, поверьте мне, проклинаю себя за эту случайность, и со своей стороны сделаю всё возможное, чтобы помочь вам.

«Театрально слишком», – подумал он про себя, несколько взволновавшись.

- Как же вышло, что вы…ну…сбили, – проговорила женщина робким и вздрагивающим голосом, снизу вверх умоляюще глядя ему в глаза.

- Я поздно ночью возвращался с работы, ехал на зелёный свет, а девочка, Марина (при упоминании имени дочери женщина вздрогнула и отстранилась назад), она дорогу перебегала. Заметить, поверьте, нельзя было.

- А следователь говорил, вы пьяны были, – также робко голосом прибавила она.

- Нет, был праздник у нас… в офисе, я выпил стопку. Даже норму не превысил.

Она с волнением, но безо всяких признаков агрессии, так что даже странно было, смотрела на него. «Видела ли запись?» – подумал он. И сказал: – Там, на видеозаписи видно, что я пытался затормозить. Вы видели, наверное как машину развернуло – там ведь гололед был, метель.

- Ах, не видела я этого. – сказала она, махнув своей маленькой сухой рукой. Ее подбородок начал дергаться, и все лицо приняло плаксивое выражение. — Мне и представить даже страшно, я как в тумане в тот день… Ведь Мариночка-то как мать, как мать была вот им, – сказала она, беря за руки болтающую ногами девочку и мальчика, который, нахмурясь, глядел в угол. – Ведь я что, я пьяница, алкоголичка, какая мать из меня? А она, Мариночка, и в школу их разбудит, и в школу отведёт, и в магазин сходит, всё она, она! И за мной приберёт, и квартиру вымоет, и поможет детям уроки делать. Если бы не я, не я, то, может быть…

Она расплакалась обильными тяжелыми слезами, беззвучно всхлипывая.

- Мама, не плачь! – тихо и серьёзно сказала девочка, подняв на мать свои огромные синие глаза. Мальчик нахмурился ещё больше и сделал движение рукой, вырываясь от матери.

Чаплыгин подсел ближе, не зная и не решаясь как поступить – то ли начать словами утешать ее, то ли положить руку ей на плечо. Она отпустила детей, которые, встав с дивана – сначала мальчик, затем – девочка – по очереди вышли из комнаты.

- Я ведь и до прошлого года не работала, впроголодь жили, – продолжала она когда ушли дети, глухим голосом, закрыв лицо ладонями. – Марина и газеты продавала, и в долг брала, и бутылки собирала. Девочка моя ничего в своей жизни не видела. Ходила, бедняжка моя, как оборвыш, во всём старом, чужом. И хоть Сашенька, сестра моя, её тетка, помогала, а то бы и вовсе не знаю как она бы… И всегда, знаете, – громче сказала она, всхлипывая и руками вытирая лицо. – Всегда со школы придёт весёлая, с портфельчиком своим огромным, и всё довольная, всё бегает, помогает. Прошлой зимой-то и шубейки у ней не было, в старом пальтишке ходила. Всё дразнили её ребята, а она мне и говорит: «Мамочка, не переживай, я закаляюсь».

«Да, как Буренин говорил – нищету плодить. – думал про себя Чаплыгин, чувствуя какое-то странное раздражение, собирающееся в нем. – Любит плакаться, жалеть себя, дай повод. Все это – лишь бы не работать, делом не заниматься. И что она нарядила детей, зачем торжественность вся – чтобы в слёзы сразу, и одним махом порушить всё это?”

- Пьянь, пьянь я подзаборная, а девочка, девочка моя, отличницей была… Я тут одна виноватая, если бы не я… – причитала женщина.

Посреди этого рассказа прозвенел звонок, толкнулась видная из гостиной незапертая входная дверь, и в прихожую вошла, из морозного подъезда окружённая облаком молочного пара, низкая полная женщина в зелёном плюшевом пальто и высокой заячьей шапке с помпоном.

- Наташа, ну что? – крикнула она из прихожей визгливым голосом, но, заметив гостя – тут же умолкла. Энергичными движениями размотала на шее шерстяной шарф, уложила шубу в угол и, вбежав в гостиную, как свой человек в доме, уселась без церемоний на застонавший пружинами диван.

- Это моя подруга – Лена Костина, с детьми мне помогает, – продолжала говорить Иванова всё тем же сорванным голосом, не меняя однажды взятую интонацию. – Я и старалась справиться, – продолжила она после короткой паузы, – но что поделаешь, ну не могу я, всё пью и пью.

И она снова расплакалась.

- Да и не очень-то ты пьёшь, – только войдя, с разбегу бросилась на её защиту Костина, взявшись за края юбки и с усилием обтягивая ей свои полные колени. – В последнее время и не притрагиваешься.

- Если бы я…

- Ну а когда в последний раз было? Ну сама посчитай? Месяц назад у Санаевых свадьбу отмечали? А до того что? Карцевы приходили? Да то уже месяц назад было. А тогда, когда с Мариночкой-то случилось, и не было там ничего, Сашка-то сама попросила детей забрать. Так что вот, – сказала она, глядя на Чаплыгина. – А Вы-то что? Заговорила она, обращаясь уже полностью к Чаплыгину. – Сбили, неаккуратно ездили, а что теперь? Вы в тюрьму, а девочки-то уже и нету. А знаете что за девочка-то была? Знаете какая девочка? Олимпиады выигрывала, во дворе в волейбол играла, умница, отличница. Ну? Ну что вы?

- Я со своей стороны всё сделаю, – растерянно заговорил Чаплыгин.

- Или откупиться думаете? Думает, купил машину, деньги есть и всё позволено? Пьяный был что ли?

- Я уже рассказал все Наталье Николаевне, – произнёс Чаплыгин, с трудом сдерживаясь от раздражения. – Собственно, я приехал загладить свою вину, предложить посильную помощь. Знаю, что ребёнка не вернуть, я готов понести наказание, но хотел бы хотя бы немного…

- Ну-ну, – произнесла Костина, смерив его надменным взглядом.

Этот взгляд чрезвычайно раздражил его. «Хабалка рыночная, наглая баба, – подумал он про себя. – Главное – сдержаться, перетерпеть, перетерпеть это».

Он сидел, глядя то на Костину, то на Иванову, вытиравшую красное от слез лицо и, казалось, полностью погрузившуюся в себя.

- Так что ты о помощи-то говорил? – сказала Костина своим визгливым голосом, окончательно перейдя на «ты».

- Я готов предложить со своей стороны сумму, которая в моих силах, и которая…

- Что за сумму-то? – оборвала она его, также надменно глядя.

- На первое время я хотел бы предложить триста тысяч рублей.

- И что? Чтобы тебе она подписала (она сделала жест как будто пишет на ладони), что ты ни в чём не виновен? Ты это не подписывай, Наташ, не подписывай, – сказала она, обращаясь к Ивановой.

- Я, со своей стороны, не требую никаких обязательств, я понимаю ваше горе… – сказал Чаплыгин, глядя только на вдову.

- Не надо мне ваших денег, – сказала та, не поднимая голову.

- Погоди, Наташ, не горячись, подумай о детях, о Машке с Артёмкой, – проговорила Костина, нагнувшись ей к уху. – В школу-то Машка в следующем году, с чем пойдёт-то? А Ладыгиной чем отдашь за похороны?

Несколько попротестовав, Иванова, видимо, только для того, чтобы её оставили в покое, согласилась взять деньги. Чаплыгин разложил перед ней на столе шесть пачек, по пятьдесят тысяч рублей в каждой. Он заранее придумал этот ход – взять купюры помельче, по пятьсот рублей, чтобы сумма казалось более внушительней. Но на вдову разложенные перед ней деньги, составлявшие, вероятно, две её годовые зарплаты, никакого впечатления не произвели. Она сложила пачки одну на другую и положила бы в сервант, на видное место, если бы Костина не шикнула на неё. Разобравшись с деньгами, пошли на кухню. Костина, видимо, привыкшая как дома распоряжаться тут, достала с полок чашки и стала резать принесенный с собой большой кремовый торт. Дети, до того смирно с печальными лицами сидевшие, глядя на плачущую мать и на странного молчаливого гостя, отвлеклись на торт и начали ссориться из-за какого-то лучшего, с розой, куска. Чаплыгин хотел улучить момент и поговорить с вдовой наедине, но увидев, что это из-за близости Костиной не получится, отказался от чая и сказав, что спешит, вышел в коридор.

«Вот дурак же, – говорил он про себя, вдевая резкими движениями ноги в ботинки, и руки – в рукава пальто. – Триста тысяч отдал, а подпись не взял. Из-за этой хабалки не поговорить с ней». Он вышел на лестничную клетку и, нажав на сожженную кнопку, вызвал лифт. Но, когда двери раскрылись перед ним, он не вошел в кабину. Постояв некоторое время на площадке, он, решительно сжав губы и нахмурившись, твердым шагом вернулся в квартиру. Размышляя как поступить – то ли пойти сразу к вдове, то ли оставить ей номер телефона, некоторое время стоял в прихожей. Наконец, решив второе, достал ручку и начал записывать на визитке кроме своего номера, номер адвоката. В этот момент дверь в кухню, из-за которой доносились звуки детской ссоры, утишаемой визгливым начальственным криком Костиной, открылась, и в прихожую вышла, вытирая платком глаза, вдова, бледная как тень,.
Не ушли еще? – равнодушно спросила она Чаплыгина, глядя сквозь него.
Нет пока, – ответил он. – Я еще вернусь, еще деньги вам привезу.

Она, не сказав ни слова, прошла мимо него в комнату и закрыла дверь. Чаплыгин шагнул за ней. Она лежала на диване, уткнувшись лицом в шерстяную подушку и, крепко обняв ее, плакала, судорожно всхлипывая. Он подошел, осторожно тронул пальцами ее плечо, нервно вздрогнувшее от прикосновения.
Наталья Николаевна, – сказал он, переступая с ноги на ногу и протягивая ей папку с документами. – Я еще бумаги должен вам дать подписать.
Что это? – спросила она, поднимаясь на кровати и беря бумаги.
Мировое соглашение, – тихо ответил он. Она взволнованно посмотрела на него поверх бумаг своими выплаканными красными глазами. Но как-то вдруг, сразу успокоилась, взяла ручку и, быстро дыша, торопливо поставила везде, где ей было указано, свои длинные угловатые росчерки.

Чаплыгин, прошептав благодарность, вышел мягким энергичным шагом. Выйдя из подъезда, по дороге дрожащими руками всунув неподдающиеся документы в тонкую кожаную папку, он остановился, согнулся в расстегнутом пальто, уперевшись ладонями в колени, и быстро задышал колючим морозным, не освежающим его воздухом.

VIII

Прошло около месяца, и до суда оставалась неделя. За это время Чаплыгин совершенно успокоился, и уже даже не каждый день думал о предстоящем разбирательстве. Он окончательно убедился, что волноваться нечего, все необходимые, обычные для таких случаев процедуры пройдены, и остается только ждать улаживания последних формальностей. Он занялся работой. Кроме многих неотложных вопросов, скопившихся за последнее время, пока он занимался процессом, было еще одно важное дело – восстановление водительских прав, которых после происшествия его лишили. Это надо было делать не Москве, а в другом регионе, и Чаплыгин через хороших знакомых нашел сотрудника полиции, который за три тысячи долларов обещал ему выдать права в подмосковном Сергиевом Посаде. Этот человек, которому была передана тысяча задатком, вскоре позвонил и попросил его приехать к нему в отделение. Съездив утром за правами и встретившись с веселым толстяком-полицейским, с которым он выпил в кафе водки с сибирскими пельменями, Чаплыгин уже днем был в Москве. Зайдя в свой магазин и понаблюдав за ходом ремонта там, он, все еще навеселе, вспоминая рассказанный ему чиновником анекдот про лыжников, заблудившихся в лесу, вернулся в офис. Подходя к нему, еще издали, на фоне светлой стены дома, он увидел согнутую, взад-вперед ходящую фигуру, показавшуюся ему знакомой. И действительно, подойдя ближе, он узнал Сашу, который, в пальто с поднятым воротником, с красным от мороза лицом, ходил, согреваясь, из стороны в сторону.
Саша! – крикнул ему Чаплыгин. – Чего нужно?
Тебя нужно, – сказал своим угрюмым голосом Саша, хмуро глянув на Чаплыгина. – Трудовую забрать.
Так позвонил бы сначала, – сказал Чаплыгин, хлопнув рукой по карману, где был телефон.
Номер твой не отвечает. А жена твоя сказала, что здесь ты.

Чаплыгин достал свой телефон – тот действительно был выключен.
Да, забыл зарядить. Ну, заходи.

Саша прошел в открытую дверь, и Чаплыгин, беззвучно одними губами повторяя, чтобы не забыть, анекдот, прошел за ним. Он повесил пальто, и сел в свое большое кожаное кресло. Кресло, весь день простоявшее в неотапливаемой комнате, промерзло, и он, почувствовав это спиной, первым делом нащупал на столе при выключенном свете пульт от обогревателя и включил его. Саша стоял в дверях, не раздеваясь, а только расстегнув несколько верхних пуговиц пальто, и обеими руками держал шапку.
Садись, поищу сейчас твою трудовую, – сказал Чаплыгин, включая причудливой формы лампу из дутого богемского стекла. – Что раньше не забрал?
Не хотел приходить.
А-а-а-а, – протянул Чаплыгин, вспоминая теперь подробности ссоры с Сашей. – Обижался что ли? Поговорка есть: мужик на барина злился, а он и не знал. Знаешь?
Ты мне не барин, – угрюмо сказал Саша.
Ну не барин и не барин. – Чаплыгин достал из кармана ключ и, отперев замок верхнего ящика стала, стал перебирать документы. – Вот книжка твоя. Смотри – написал – «по собственному желанию». А мог бы и по статье уволить за концерт этот твой.
Спасибо, – сухо сказал Саша, подходя и беря книжку.
А то, может, зря уходишь. Работу другую нашел себе уже?
Нет.
Ну смотри. Я зла не держу, работник ты хороший, а я пока никого не взял.
К тебе бы я не пошел, да и куда к тебе, если ты… – начал Саша и запнулся.
Что я?
История эта… С аварией.
А, слышал уже. Ну и что? – спросил Чаплыгин, с ироничной улыбкой глянув на него.
Как что? В тюрьму сядешь теперь.
Кто это сказал тебе? – сказал Чаплыгин, продолжая улыбаться. – Никуда я не собираюсь.

Саша так растерянно и удивленно взглянул на него, что у Чаплыгина вдруг проснулся азарт еще больше удивить, поразить его.
Что, откупился? – уже тверже, видимо, собравшись, сказал Саша, засунув руку в карман и словно бы начав искать там что-то.

Это движение, на которое тогда он не обратил внимания, теперь, уже в который раз, особенно припомнилось Чаплыгину.

Он, ничего не ответив, лукаво улыбнулся на вопрос Саши.
Получается, никакого наказания тебе не будет?
Ну почему, будет наказание, я даже понес его уже. Соразмерное вине и, как бы это лучше сказать…общественному положению.
Какое же это наказание?
Ну ты тут про деньги говорил. Да и нервы, время.
И это что, все? Там ребенок погиб, а ты – «нервы, время»! – с негодованием почти прокричал Саша.
Не ори, – спокойно сказал Чаплыгин. Ему все интереснее было наблюдать за Сашей. «Вот я шаблон-то ему порву. Главное – драться бы не полез», – подумал он.
А что это, – уже тише, но также твердо сказал Саша. – Что это означает – что это ты сказал – про общественное положение?
Что? Ну то – каждому свое наказание, по Сеньке и шапка.
То есть – тебя вот так отпускать, а кого-то…ну там кто булку хлеба украл, того…
Того сажать, – вместе с Сашей хором закончил Чаплыгин предложение.
И это – справедливо?
Вполне. Так уж общество устроено – каждому воздает так, чтобы не повредить себе. Тут принцип саморегуляции действует. Вот я – полезный для общества человек, уважаемый, состоятельный. А потерпевшая? Знаешь, из какой она семьи? Потомственная алкоголичка. Положим, выросло бы из нее что-то, но, скорее всего, пила бы как мать. От осины не родятся апельсины. И рассуди сам – ради того, чтобы мстительность алкоголички какой-то удовлетворить, меня, человека, который принесет еще немало пользы, в том числе косвенно и тебе, запирать в застенки, лишать возможности приносить эту пользу? Зачем?
А как же закон?
Закон, Саша, как геометрия. Вот записано в учебнике – линия длиной двадцать сантиметров. А попробуй ты эту теорию в практику воплотить – сможешь? Нет, обязательно выйдет на миллиметр-другой больше или меньше, и прямая будет не прямая, а кривая. Да даже примени ты самое точное в мире оборудование – и тогда будет хоть на миллиардную долю, а неровность. Теория – одно, а практика – другое. И это с материалами, свойства которых известны. А что – с людьми? У каждого свой характер, взгляды свои, да, в конце концов…
Так что, – перебил его Саша натужным голосом, багрово краснея вместе с тем. – Это значит, что ты можешь детей убивать, когда захочешь?
Ну, если бы я любил детей убивать, то был бы психом, и никогда не добился бы своего нынешнего положения, – сказал Чаплыгин ладонями слегка хлопнув по лакированной столешнице. – Опять же – естественная регуляция. Но, в принципе, да, право такое у меня есть. Помнишь разговор наш о социальном дарвинизме? Ты говорил тогда, что это чушь – и вот тебе пример из жизни, кто сильнее, то оказался и…

Он не успел договорить. Послышался звук с грохотом опрокинувшегося стула, и Саша, сбрасывая на пол бумагу и предметы, через стол кинулся на Чаплыгина. Но тот предвидел это движение. Быстро вскочив с кресла, он отшагнул в сторону, и когда молодой человек, упав на пол, пытался подняться, ударил его ногой в живот. Саша, кажется, не чувствуя боли, во второй раз бросился на Чаплыгина, стараясь достать рукой до его лица, но тот, толкнув его, повалил на землю и несколько раз ударил ногой по ребрам и лицу.

«Сильнее, сильнее надо было бить», – сжимая зубы, повторял он теперь, в автозаке, с удовольствием вспоминая эту сцену. Саша, с кровавым подтеком под глазом, искаженным гримасой боли лицом, полусогнувшись и держась руками за живот, смотрел на него.
Ты…еще узнаешь… – сказал он, задыхаясь.
Что? В полицию пожалуешься? – спросил Чаплыгин, криво улыбаясь и также тяжело дыша. – И что ты им скажешь?
Да что бы я ни сказал, ты ведь и там всех купишь?
Да, куплю, а ты – нищебродом был и будешь, – резко сказал Чаплыгин. – А ну – вон отсюда убрался!

Саша, застегивая пальто пошел из кабинета. На пороге он задержался и, обернувшись, зло и пристально, как будто запоминая его, посмотрел на Чаплыгина.

IX

Гроза разразилась через день. Первые её молнии засверкали на горизонте ещё следующим днем, когда Чаплыгин был на работе, и в замечательном настроении занимался составлением товарного каталога. Вечером жена встретила его на пороге бледная и взволнованная, комкая полотенце в красных, распаренных от мытья посуды руках.

- Лёша, тебе из газеты звонили, – чуть слышно, одними губами прошептала она, вопрошающе глядя на него.

- Из какой ещё газеты?

- Газета «Труд». Александр Данилкин, – сказала она, взволнованно глядя на него. – Свой телефон оставил.

- И что говорил?

- Попросил дать комментарий по твоему делу уголовному.

- А ты что?

- Сказала, что тебя нет.

- Ну всё правильно сделала.

Он медленно разделся, снял ботинки и вдел ноги в домашние тапочки. Уже открывая дверь своей комнаты, чувствуя на себе взгляд жены, обернулся к ней.

- Ну что разволновалась? Это, видимо, для какой-нибудь хроники, – бросил он ей.

Он так был уверен в том, что ему нечего опасаться, что и сам, даже не сделав попытку отыскать другое объяснение, поверил тому, что первым пришло ему на ум. И, через пять минут когда, умывшись в ванной теплой водой, намазав лоб лосьоном, туго перевязав шёлковый пояс с кистями поверх домашнего парчового турецкого халата, он вышел на кухню к ужину, он уже не помнил ни о какой газете.

Следующим утром к нему в офис, сильным толчком, почти ударом распахнув дверь, вбежал Буренин.

- Алексей, что это там такое? – сказал он, быстро подавая ему руку. По его красному хмурому лицу, мрачной складке между бровями и необычно быстрым, угловато-напряженным движениям, Чаплыгин понял, что случилось нечто необычное.

- Мне сегодня утром Леонидов звонит, – сказал он, в расстегнутом пальто плюхаясь в кресло и на стол бросая свою бобровую шапку. – Говорит, едет по Волхонке, а по радио там про твое дело рассказывают, про договор наш с ним. Ну, – сказал он, рубанув воздух ладонью, – не конкретно про него, там имя не фигурировало, но сам факт, факт. И все подробности, и что-то про тебя, с указанием фамилий, деталей.

- Да что такое? – спросил Чаплыгин, пристально и жестко глядя на него и взглядом прерывая его сумбурную речь. – Ты по пунктам, конкретно, – сказал он, повторяя резкое движение ладонью Буренина в воздухе, – по пунктам объясни, что случилось.

- В общем, есть какая-то запись в интернете, – отдышавшись, сказал Буренин. – Якобы там кто-то – ты или не ты, – кто-то в общем говорит о подробностях дела, и какие-то там есть заявления – мол, можно детей убивать. Я не понял.

- Я разберусь, – все больше удивляясь, сказал Чаплыгин.

Буренин встал и, все больше успокаиваясь, медленно взял со стола свою шапку.

- Я сейчас еду в «Славянку» на Китай-городе, знаешь? Встречаюсь с Леонидовым. А ты пока разберись тут с делами. Если что, я позвоню тебе, подгребай. Понятно?

Только Буренин вышел за дверь, Чаплыгин достал из портфеля ноутбук и включил его.

Найти информацию большого труда не составило, она уже была в первых строчках новостей «Яндекса». Он прошел по одной из ссылок и прочел статью под названием: «Водитель, насмерть задавивший ребёнка: у меня есть право убивать».

«В интернете появилась аудиозапись беседы c бизнесменом Алексеем Чаплыгиным, якобы виновником ДТП на Ярославском шоссе, повлекшем гибель ребенка и ускользнувшем от внимания СМИ. На записи слышно, как Чаплыгин рассуждает о законе как о «теории, не применимой на практике» и говорит о том, что «в принципе имеет право убивать детей». Он также считает, что уже понес наказание, потратив деньги и время на внеправовое урегулирование последствий своего поступка. В настоящий момент пост собрал несколько тысяч комментариев. Блогер Александр Саушкин, пишущий в ЖЖ под ником rankovetz, сделавший и разместивший запись, представился бывшим помощником Чаплыгина. По его сведениям, его бывший шеф уже успел договориться с правоохранительными органами о прекращении дела. В ГУВД Москвы подтвердили факт ДТП, но от дальнейших комментариев отказались».

Чаплыгин прошел по ссылке, указанной на сайте, и обнаружил сообщение, с подробностями описывающее происшествие, а также содержащее аудиозапись их последней с Сашей беседы. Тогда он впервые припомнил то его движение рукой в кармане… В немом ступоре, механически прокручивая колесо мыши, он читал сообщения под записью – везде – мат и ругань. Наконец, как будто опомнившись, он остановился, встал с кресла и молча, широким шагом прошелся по темному кабинету. Задержался возле стола и, взяв с него серебряную зажигалку, стал щелкать ее эмалированной крышкой. Надо было что-то делать. Но что?

«В первую очередь надо решить – насколько это опасно? Может быть – завтра и не вспомнят уже. А если вспомнят, то что? Денег больше дать? Или как?» – растерянно думал он. Посредине этих мыслей, когда он медленно закрывал крышку зажигалки, с напряженным вниманием, как к чему-то важному прислушиваясь к ее тугому щелчку, ему пришло в голову, что решить проблему очень просто – надо позвонить Саше, заставить его убрать запись и написать, что это была шутка. Он уже шагнул к столу, и, бросив на стол зажигалку, потянулся к телефону. Но вдруг вспомнил последнюю строчку в сообщении – «В ГУВД подтвердили факт ДТП», и остановился.

«Ну уберет он сообщение, – думал он, замедляя движение руки над столом, и вместо того, чтобы взять телефон, кулаками упираясь в столешницу и наклоняя голову. – Уберет – и что? Только хуже будет – узнают, что я давлю на него. Информация уже есть, теперь ее будут проверять. Нет, надо залечь на дно и ждать».

Через час позвонил Буренин.

- Ну, что Леонидов? – спросил его Чаплыгин.

- Пока, вроде, колеблется, но не спрыгивает. Я убедил его, что нет ничего особенного. Но тебе от него досталось.

- А насчет новостей этих?

- Да ерунда. Я так посмотрел со смартфона – где-то на радио попало, где-то в ленты новостных агентств. Но скандала пока нет. – Он помолчал некоторое время и сказал после паузы. – Слушай, а что это за история? Что ты там рассказывал-то этому…этому…

- Саше. Да он родственник мой, двоюродный брат. Кто же знал-то?

- Да уж, Павлик Морозов…

- Да.

- Все равно, несерьезно, Алексей, – сказал Буренин после новой паузы.

… Уже на другой день стало казаться, что скандал утих. Под записью, которую Чаплыгин заходил просматривать каждые несколько минут, неотрывно сидя перед компьютером, забыв обо всем, появлялось все меньше комментариев. На новостных лентах новых сообщений также не было. На звонки журналистов он не отвечал, и ближе к вечеру они перестали звонить. Но пожар только разгорался. Этим вечером сюжет об аварии показали по телеканалу «РЕН-ТВ», посвятив ей сентиментальный сюжет на пять минут, с фотографиями погибшей девочки и интервью заплаканной матери, которая рассказала в подробностях о визите Чаплыгина. Этим же вечером, еще тогда, когда сюжет был в эфире, Леонидов, позвонив Буренину, отказался от участия в деле.

Но это было еще не все. Самое страшное началось тогда, когда в интернете вдруг появилась видеозапись из уголовного дела, на которой был виден и момент аварии и то, как Чаплыгин толкает ногой девочку. За несколько дней ее посмотрели почти два миллиона человек. Сюжет вышел в эфир федеральных каналов, ситуацией заинтересовалась Общественная палата, и несколько депутатов Думы отправили запросы о ходе расследования в прокуратуру и суд. Две съёмочные группы дежурили возле дома Чаплыгина, и ещё одна машина телевизионщиков стояла у подъезда офиса. Давление становилось невыносимым, и Чаплыгин начал срываться. Прежде он игнорировал звонки журналистов, теперь же начал отвечать на них. По делу он не говорил ни слова, а вместо того ругался с ними, выспрашивал – откуда у них его контактные данные, на каком основании они беспокоят его и лезут в его частную жизнь. Он и в самом деле чувствовал себя жертвой в этой ситуации. Не зная, что делает глупость и дает лишний информационный повод СМИ, не слушая предупреждений Буренина, он направил несколько обращений в правоохранительные органы с просьбой защитить его от давления СМИ и с требованиями объяснений о том – как запись из уголовного дела попала в интернет?

События шли своим ходом. Получилось то, чего он боялся больше всего – на следующей неделе дело вместо Леонидова, по которому началось служебное расследование, передали другому судье.

Этот судья, Герасименко, оказался желчным стариком с вялыми, дрожащими руками, желтым лицом и блестящими острыми глазами, глядящими из-под скошенного лба. Уже с первых моментов он показал себя формалистом, и заседание, которое должно было длиться не больше часа, из-за каких-то неверно заполненных бумаг растянулось на три. Буренин, оставшийся после заседания поговорить с новым судьей, вышел от него красный, вспотевший и злой. Судья не согласился на пересмотр ни одного из спорных моментов, а на намеки Буренина о сотрудничестве даже пригрозил арестовать его.

Начались длинные, нудные заседания, опросы свидетелей, сбор доказательств… Неприятности следовали одна за другой – то оказывался вдруг в деле новый свидетель, наблюдавший аварию из своего окна житель соседнего дома, то появлялись проблемы с заключением экспертов, проводивших экспертизу на месте аварии, и производились уточнения, бесконечные поправки и исправления. Хватаясь за соломинку, Буренин делал отчаянные попытки договариваться со свидетелями, старался запутать их показания, оттягивая время, засыпал суд десятками запросов и уточнений. Все возможные связи Чаплыгина были использованы, но безрезультатно. Прежде, до огласки, его окружение воспринимало новость о случившимся с ним, как ему казалось, удивительно спокойно. Почти не было осуждавших его, везде он встречал понимание. Были даже особенно сочувствовавшие ему Елсуков и Сидихин, которые в вечер задержания позвонили и предложили помощь и деньги. Был и Герасименко, с которым некогда случилась похожая история – на машине, пьяный, он сбил и покалечил велосипедиста, и который встречался с ним и давал юридические советы, притом отпуская циничные шутки относительно погибшей девочки. Теперь же, когда происшествие стало широко известно, от него отворачивались как от прокажённого. Первой, ничего не объяснив, не оставив никакой записки, ушла жена. Затем перестали звонить родственники и друзья. Когда же звонил он, с ним говорили отсутствующим тоном и торопились положить трубку. С большим трудом он договорился о встрече с одной знакомой, женой полицейского генерала, и убедил ее поговорить с мужем. Но, прождав две мучительные недели, и там получил отказ.

……………………………………………………………………………………………………………………………………

Время шло, дела становились все хуже, и Чаплыгин постепенно погружался в мрачное, угрюмое состояние безысходности. Он словно бы находился на тонущем корабле, еще пытающимся выплыть на поверхность, но раз за разом все глубже опускающимся в пучину. Целыми днями сидел он перед компьютером, изучая юридические форумы и сайты. Читая истории участников событий, похожих на случившееся с ним, он нет да натыкался на случай, завершившийся счастливо, и радовался этому, приходя в неестественное, истерично-радостное настроение.

Вообще, напряжение последнего времени сказалось на нем так, что у него как будто вовсе прекратились обычные чувства, все они приняли какой-то неестественный, утрированный вид. У него, к примеру, не бывало обычной радости, а было какое-то умопомрачительное животное счастье, в котором он забывал себя и свои беды, и мир заливался для него яркими красками. Но стоило пройти этому состоянию, и возвращалось отчаяние, вдвое более тяжелое и полностью поглощавшее его. И снова – серый свет вокруг, и – безысходность, и – холодная, мертвящая тоска. Мир его сузился до обшарпанных стен, скрипящих дверей, затоптанных полов и грязных диванов районного суда. Надменные, высокомерные голоса полицейских, короткие, быстрые команды, исступлённый вой женщин, рёв детей, униженные просьбы осужденных. И преступники: одни – зрелые, серые, сухие и другие – юные, иногда почти дети, испуганные и беспокойные. Разбитые лица потерпевших, сломанные ноги, бинты, костыли, аптечный запах. И – жёлтое, восковое, напряженное лицо судьи, пристально смотрящего из-под очков своим блестящим взглядом. В этой круговерти зла и отчаяния промелькнуло мимо Чаплыгина одно видение, в котором – он не мог впоследствии отделаться от этой мысли – что-то логичное, закономерное было. Словно какое-то пророчество было явлено ему в нем. Случилось это перед предпоследним заседанием, после которого уже назначено было оглашение приговора. Чаплыгин сидел в коридоре, в ободранном кресле, дожидаясь Буренина, оспаривавшего приобщение к делу документа обвинения. и наблюдал за женщиной лет тридцати пяти, с иссохшим и измотанным лицом, в сером свитере с растянутыми рукавами, сидевшей со своим сыном – шалуном лет шести, который, раскрасневшись и пыхтя, отвинчивал колесо у игрушечной машины. На другом конце коридора послышались вдруг брань и матерщина, перебиваемая диким, неестественным хохотом. Поймав и посадив на руки ребенка, женщина отвернулась в сторону. Чаплыгин глянул туда, откуда доносились звуки, и увидел двух полиционеров, которые тащили, крепко держа с обеих сторон, упирающегося, сопротивляющегося, невразумительно и хрипло кричащего человека, видимо, по какому-то делу приведенного в суд бомжа. Что-то жаленькое, одновременно же – уродливое и до отвращения отталкивающее было в этой фигуре. Не ясно было даже – мужчина это или женщина, но чем ближе подходила процессия, тем понятнее было, что ведут именно женщину. Она была в разодранном плаще, под которым, кажется, не было никакой одежды кроме грязного, посеревшего уже белья. Чаплыгин ещё издали почувствовал исходящий от неё запах испражнений и немытого тела. Что-то, впрочем, знакомое показалось ему в этой фигуре и чем ближе была она, тем пристальнее он вглядывался в неё. Когда полицейские подошли совсем вплотную, Чаплыгин встал с места и сделал шаг по направлению к ним. Женщина в этот момент захрипела что-то нечленораздельное и откинула назад голову, убирая от лица сбившиеся в колтун волосы. Чаплыгин глянул на ее опухшее, синее лицо и она вдруг, замолчав на половине звука, посмотрела на него. На секунду в ее безумном взгляде появилось осмысленное выражение – она узнала его. Несколько мгновений они внимательно смотрели друг на друга.
Лена! – негромко, но отчетливо, и – как будто невольно произнес он.

Один из полицейских быстро окинул его взглядом и, увидев хорошо одетого человека, не решился сразу оборвать его.
Лена! – ещё громче сказал Чаплыгин.
Что надо, отойди! – крикнул на него другой полицейский, зло глянув на своего, ничего не предпринимающего напарника, взглядом призывая его к действию. Они вместе потащили женщину дальше. Но она уперлась пятками в пол.
А я тебе, я тебе! – хрипела она, вырываясь от своих конвоиров и оглядываясь на Чаплыгина. – Гад, сволочь! Сво-о-олочь! Мать, за ма-а-а-ть ответишь!
Да заткнись, – отозвался один из полицейских, коротко и быстро двинув ей кулаком в живот.
Же-е-нщину бьют, му-у-жчины же-е-е-нщину бьют! – закричала она, сложившись от удара пополам, хрипя, захлебываясь и глотая воздух, и все пытаясь оглянуться назад. – Мужчины-ы-ы-ы!

Чаплыгин на ослабленных, в один миг отяжелевших ногах отошел в угол и, не глядя по сторонам, опустился в кресло. Ему как-то тяжело и душно стало.

«Что она говорила? Мать? Что там с ней? Как она изменилась так… как это вышло…за пять месяцев? Здесь, за что ее? – в странной растерянности перебирал он беспорядочно приходящие на ум мысли, словно отыскивая что-то. – Как? Знала, что….что ли?»

Он глубоко вздохнул, предельно напрягая вместе с тем мышцы груди и рук, и этим сосредоточением усилий разгоняя вихрь мыслей, крутящихся в его голове.

«А ведь странно будет, если я после этого все-таки выиграю свое дело», – ни с того, ни с сего подумал вдруг он.

X

- Вставай, приехали! – крикнул кто-то над его ухом и он, открыв глаза, понял, что уже нет ни дребезжания двигателя, ни тряски, и автомобиль стоит на месте. – Давай быстрее, – повторил тот же голос. Он поднял глаза на говорившего, но из-за яркого после темноты света из открытой двери не увидел его. Заслоняя свет, заключённые один за другим протискивались к выходу. На улице уже слышались их перешагивания по скрипящему снегу и хрипловатые после долгого молчания голоса.

- Начальник, ну пять секунд покурить, ну ехать же сутки, – различил Чаплыгин один умоляющий голос среди общего гомона.

- Строиться давай иди, – ответил ему усталый и высокомерный голос конвойного. Чаплыгин приподнялся на месте, и, не удержавшись на затёкших ногах, спиной повалился на стенку, так что машину качнуло из стороны в сторону. Привстал снова, расправляя затёкшие руки и ноги – он и не заметил, что последние полчаса не двигаясь просидел в одной позе. В дверной проём заглянуло усатое энергичное лицо майора, командира конвоя.

- Ну что, не выходишь что ли? Помочь тебе? Сейчас помогу, – крикнул он Чаплыгину. – Ефимов, ну-ка поднимись, вытащи его!

Чаплыгин быстро, насколько позволяли силы, переставляя ставшие ватными ноги, пошёл к выходу, чтобы не упасть расставив руки и кончиками пальцев касаясь то одной, то другой стены фургона. На лестнице он столкнулся с огромным краснолицым Ефимовым, который, в кепке набекрень и сделав зверское лицо, уже ухватился обеими красными руками за облезлые поручни возле двери, намереваясь влезть внутрь.

- Что? Вышел? В строй давай! – крикнул он Чаплыгину, спрыгивая на землю и энергично встряхивая руками, оправляя задравшиеся рукава бушлата. – Пошёл, пошёл!

Пройдя мимо молоденького, со свежим розовым лицом и пушком под губой конвойного, державшего тоненькой ручкой за поводок огромную овчарку, рвавшуюся и скалившуюся на заключённых, Чаплыгин через жирную грязь подошёл к строю. Арестантов вызывали по двое, и в сопровождении конвойных отводили к столыпинскому вагону, где их встречали другие конвойные и разводили по маленьким купе с двухэтажными койками и клетками вместо дверей. Чаплыгину достался в пару маленький худой заключённый, в металлических очках, с красными глазами и белобрысый – вообще, всем своим видом похожий на белую мышь. Он, шёл, весь наклонившись вперёд, словно обессиленный, с ви как плети вдоль тела руками, пугливо озираясь по сторонам. Едва конвойный закрыл за ними решетку, он взобрался на верхнюю полку, и сразу заснул. Двое других заключённых, приведённых в купе, усевшись рядом, завели о чём-то тихий разговор, видимо, продолжая беседу, начатую в автозаке. Чаплыгин лёг на свою койку, чрезвычайно жёсткую и холодную, с одним матрасом, накинутым на металлический каркас, и замер.

…Этот краткий миг, встреча в суде с Леной отчего-то не выходил у него из головы. То ли так сказалось напряжение последнего времени, то ли она задела в его душе какие-то, прежде молчавшие струны – этого он разобрать не мог. Так или иначе, впечатление, ей произведенное, было грандиозно. Буренину, приехавшему в суд с какими-то новыми бумагами от экспертов, он ничего не сказал. Но, слушая, как адвокат объясняет то, что значилось в этих бумагах, какие-то уточнения и дополнения к показаниям одного из свидетелей, который, согласно новым данным экспертизы, не мог видеть из своего окна дорогу в момент происшествия, он продолжал думать об этой встрече. Энергичный и быстрый, несколько визгливый, как у всех толстяков голос Буренина, обычно успокаивающий Чаплыгина, теперь раздражал его, и он, сославшись на головную боль, отправился домой. Зайдя в квартиру, он сразу прошел в спальню и, не включая света, не раздеваясь, как обессиленный, снопом повалился на свою огромную кровать, своими размерами теперь отчего-то раздражившую его. И пролежал больше часа – без чувств и мыслей, в каком-то странном, накрывшем его с головой оцепенении. Ему вдруг захотелось выпить, он встал, и, дойдя до секретера, нащупал в нем бутылку. Первой ему попалась бутылка года два назад подаренной кем-то дорогой, китайской или вьетнамской, с золотой печатью коллекционной водки. Прежде он любил прихвастнуть ей перед знакомыми. Теперь же безразлично откупорил ее и, не закусывая, выпил одну за другой несколько стопок. Тяжело, грязно пьяный, он просидел несколько часов в темной комнате, навалившись локтями на колени и как клещами стиснув ладонями голову. Около четырёх утра он вышел в прихожую и, накинув пальто, отправился на улицу. Он не знал куда и зачем идёт, не помнил ни своих чувств, ни мыслей – даже сейчас, в вагоне, везущем его в колонию, ему было странно и жутко вспоминать это состояние. Отчетливо представился ему только один момент – проходя мимо блестящей под жёлтым светом фонаря в сугробе лужи, засыпанной белым, выпавшим ночью крупным февральским снегом, он вдруг почувствовал, что его глаза застилаются туманом от выступивших слёз, и вдруг зашептал, сбиваясь и обрываясь, не в силах высказать и понять свою мысль, что-то о чистоте и свежести. И в самом деле, ему как будто всем сердцем захотелось какой-то чистоты. Он шёл, кажется, куда глядят глаза, не разбирая дороги, но совсем не удивился тому, что через два часа оказался на Ярославском шоссе, возле дома Ивановых. Возле двери споткнувшись и завалившись в огромный, осыпавший его с ног до головы снегом куст, он вошёл в подъезд и по ступеням, не вызывая лифта, поднялся на девятый этаж. Некоторое время безмолвно стоял перед дверью, не решаясь позвонить. Он не знал, что будет говорить вдове, и как в тумане, видел одну картину – её в том же цветастом платье, в котором она была во время последней их встречи, и себя — что-то быстро и убедительно объясняющего ей. Эта сцена как-то странно успокаивала его. Но только он поднял руку чтобы нажать на звонок, как вдруг опомнился и увидел себя со стороны. Какой-то холодный ужас охватил его. С поднятой рукой он замер, напрягшись всем телом, ощущая при этом колющий холод на яблоках расширенных глаз и чувствуя, что от напряжения грудных мышц ему тяжело стало дышать. В один миг опомнившись, он сорвался с места и с грохотом побежал вниз по ступеням. На одном из пролётов так же резко, как побежал, остановился, словно осмысливая что-то. Взял в руку первое, что попалось ему – какую-то банку или стакан, бывший на подоконнике, и некоторое время стоял с ним в руке, остановившимся взглядом смотря сквозь него. Пришел он в себя только услышав на лестнице шаги, напряжённое дыхание и почувствовав остановившийся на нём чей-то удивленный взгляд. Он опомнился, одёрнул себя, поставил на место стакан, и пошёл вниз по ступеням. Дальше был – теряющийся за чёрными, быстро бегущими облаками жёлтый месяц в туманном ореоле света, грязные лужи, мокрый снег, набившийся в ботинок, который не хотелось, и как будто не было сил выбивать. Все это раздражало его, и чем ближе он подходил к своему дому, тем больше раздражения, переходящего уже в какую-то странную ярость, скапливалась в нём. Зайдя в квартиру, он, не раздеваясь, словно для этого спешил домой, пошел на кухню. Свалил со стола посуду, сорвал с петель ящики и сбросил на пол телефон и телевизор. Затем посреди устроенного разгрома сел на стул и несколько часов сряду сидел молча, слушая стук крови в голове, удерживая себя от движения, и в этой насильной неподвижности находя странное ядовитое наслаждение.

XI

День оглашения приговора, несколько раз отложенный сначала благодаря стараниям Буренина, находившего в деле новые факты, затем – по просьбе прокурора, искавшего возражения на эти факты, был, наконец, утверждён и назначен на двадцать шестое марта. Чаплыгин встретил этот день совершенно спокойно. То смятение, в котором он пребывал, незадолго до того прошло совершенно. Этому помог психологический приём, который он изобрёл, и к которому приучил себя. В один из редких «восходов» (так он называл про себя моменты спокойствия и оптимизма), он постарался запомнить всё, что было связано с этим состоянием, сопутствовало ему – образы, картины, звуки, и научился усилием воли воспроизводить его, тем самым успокаивая себя. В один из ярких, особенно запомнившихся ему «восходов» он читал в журнале статью о парусной регате, растрогавшую его тем, что она напомнила ему детскую поездку с отцом в Ялту. Эту картину он вспоминал чаще других. И хотя по-настоящему этот выдуманный приём помогал только в первые дни, и вскоре опротивел ему до того, что он испытывал животное отвращение к образам яхт, чаек и искрящегося моря, которые в сине-белом тумане вместе с писком в голове вставали перед ним – отвращение, доходившее иногда до слабости в теле и рвотных позывов, внешне он оставался спокоен и собран.

Рано утром Буренин, опрятный, в выглаженном костюме, с сияющим красным лицом и причёсанными на пробор редкими волосами, позвонил в дверь. Внешность адвоката, его быстрые суетливые движения, которыми он развязывал в прихожей шнурки на ботинках прежде чем войти в кухню и из одной руки в другую перехватывал портфель, энергичный голос, которым он расспрашивал Чаплыгина готов ли он к суду, и запомнил ли что надо говорить, и теперь, как бывало раньше, внушили ему ощущение того, что в деле ещё не всё потеряно и может обернуться к лучшему. Это ощущение продолжалось довольно долго, он приободрился и по дороге даже пошутил о чём-то с Бурениным. Но чем ближе они подъезжали к суду, тем сильнее прежнее состояние безысходности овладевало им. Возле здания суда их встретили несколько приставов в форме, и провели сквозь кричащую и сверкающую фотовспышками толпу журналистов, многих из которых Чаплыгин успел запомнить и знал в лицо.

Зал заседаний был длинной светлой комнатой, в одной половине которой, вдоль стены, располагалась огороженая низким деревянным бортиком металлическая клетка, окрашенная чёрной, ещё пахнущей краской, с привинченной к полу узкой металлической скамьёй возле стены. На возвышении была трибуна судьи с позолоченным и тускло блестящим государственным гербом на торце и креслом с высокой, выше человеческого роста красной кожаной спинкой. Большую же часть зала занимала зона для зрителей – несколько тесно стоящих рядов коричневых откидных кресел. В той её половине, которая была возле клетки, устраивались журналисты. На штативах уже стояли пять или шесть камер и два оператора в куртках с короткими рукавами, встав на колени, переругиваясь, резкими движениями распутывали затоптанные толстые кабели. Появление Чаплыгина было встречено общим гулом: на него немедленно направились объективы камер и микрофоны, послышался треск затворов фотоаппаратов. Зрители, бывшие в зале, встали с мест и, поднявшись на цыпочках, старались разглядеть его за двигающимися спинами журналистов. Один из фотографов, невысокий лысый мужчина в джинсовом костюме, круглых металлических очках и с обстриженной бородой, энергично, на полусогнутых ногах подбежал к Чаплыгину и, встав перед ним на корточки, осветил его лицо такой сильной вспышкой, что тот на мгновение перестал видеть. Пристав, стоявший у двери, молодой, весь угловатый человек с угрюмым бескровным лицом, начал проворными движениями открывать дверь клетки, гремя ключами, и Чаплыгин, глядя на его серую шею над сдавливающим её белым воротником рубахи и слыша треньканье задевающих клетку ключей, почувствовал привычное, привязанное к этим ощущениям желание забыться и ни о чём не думать. Усевшись на холодную скамью, он поставил локти на колени и закрыл ладонями лицо, стараясь стать как можно незаметнее, скрыться от звуков движения в зале, вспышек фотокамер и серьёзных, деловых, как будто не имеющих по отношению к нему никакого собственного мнения лиц журналистов и, особенно, от промелькивающих за их спинами любопытных и злых взглядов зрителей. Главное же – он боялся встретиться взглядом со вдовой, знакомый ему по другим заседаниям синий, с красными полосами плащ которой он мельком заметил в зале. Между тем началось хорошо известное и вместе с тем малопонятное ему действо – выяснение формальностей между адвокатом и судьёй, перекладывание бумаг с места на место, ссоры о чём-то адвоката с прокурором. Судья в своей обширной чёрной мантии то уходил из зала, то возвращался обратно за какой-то важной папкой. Свидетели то объявлялись, то пропадали снова. Раза два начиналась перепалка между приставом и фотографами, старавшимися перешагнуть через деревянный бортик и ближе подойти к решётке. Наконец, порядок был наведён и заседание началось. Слово получили адвокат и прокурор. Первым выступил прокурор – высокий и молодой капитан с добрым желтушным и прыщавым лицом, в новом синем форменномм костюме, плотно облегающим его длинную согнутую фигуру. Читая по бумаге хорошо известное Чаплыгину требование максимального наказания, он старался быть серьёзным, но, видимо, нахождение в центре внимания доставляло ему большое удовольствие, так что дёргающаяся улыбка то и дело растягивала его тонкие губы. Стараясь остановить эту улыбку, он сдвигал брови, делал длинные паузы, прочищал горло, и из одной дрожащей руки в другую брал свои бумаги. После него выступил Буренин, который обычным своим, заискивающим перед судьёй голосом, больше глядя на него, чем на публику, попросил для своего клиента оправдания. Выслушав всё это, судья поднялся с места, объявил о том, что суд удаляется на совещание и, широкими шагами вышел из зала в расположенную за его спиной дверь кабинета. Вернувшись через несколько минут и встав за трибуну, он подал знак приставу, стоящему у двери. Тот, вытянувшись по стойке смирно, громко произнёс осипшим голосом:

- Встать, начинается оглашение приговора!

Все присутствующие поднялись со своих мест. Судья оглядел зал поверх очков, как будто убеждаясь, что никто не нарушает молчание. Затем, удерживая обширный рукав мантии, медлительным движением взял со стола красную кожаную папку с выдавленным на обложке двуглавым орлом и, щурясь на, видимо, раздражавшие его фотовспышки, лишённым интонации скрипучим голосом начал читать, переворачивая длинными жёлтыми пальцами мелованные листы:

Именем Российской Федерации.

11 ноября 20** года, примерно в 3 часа 05 минут, на Ярославском шоссе в городе Москве произошел наезд автомобиля «БМВ», регистрационный знак Е 875 АС 90, под управлением Чаплыгина Алексея Андреевича на пешехода Иванову Марину Анатольевну две тысячи первого года рождения, которая скончалась вследствие полученных ранений в больнице номер сорок города Москвы. Чаплыгин А.А. не предпринял необходимых мер для спасения жизни несовершеннолетней Ивановой М.А., скрывшись с места происшествия.

Суд заслушал показания свидетелей – Бакушева И.Е. и Семенова О.А., ознакомился с показаниям экспертов, данными трасологической экспертизы и приложенными к делу видеоматериалами.

На основании изложенного, руководствуясь статьями 264, 265-й, 307-й УПК РФ, суд постановил по совокупности преступлений, путем частичного сложения наказаний приговорить Чаплыгина Алексея Андреевича к пяти годам лишения свободы с отбыванием срока в колонии общего режима. Приговор может быть обжалован в суде высшей инстанции.

Подсудимого взять под стражу в зале суда.

- Подсудимый, вам понятен приговор? – спросил судья, подняв свои припухшие глаза на Чаплыгина.

- Да.

- Есть вам что сказать в последнем слове?

- Нет, – ответил Чаплыгин, ничего не чувствуя и не понимая, слыша только шум крови в ушах. Пристав снова начал отпирать решётку, возясь с гремящими ключами, и Чаплыгин, с напряжённым вниманием следя за быстрыми и проворными движениями его пальцев, на секунду потерял сознание. Очнувшись, ничего не видя перед собой в разноцветной пелене, вставшей перед глазами, он почувствовал как кто-то приблизился к нему, быстро и энергично задышал на ухо, бесцеремонно, как тряпичную куклу, дёрнул за плечо, и защелкнул наручники на запястьях.

- Арестованный, встать! Идите прямо. Вперёд, по коридору, – услышал он незнакомый ему взволнованно-хриплый голос.

В зале началось движение, люди поднимались со своих мест и проходили к выходу. Какой-то седой мужчина среди зрителей энергично захлопал в ладоши, подняв руки над головой и для хлопков широко разводя руки. Несколько человек в разных концах зала вразнобой вторили ему. Еще кто-то неуклюже, сорвавшись на букву «ша», присвистнул.
Можно Павлу Афанасьевичу (судье) задать несколько вопросов? – слышал Чаплыгин за своей спиной голоса журналистов.
Будете подавать апелляцию? – крикнул кто-то ещё.
Пустите, на два вопроса!
Что, что? Всё, всё, всё! – напряжённым голосом отвечал на всё это пристав, расставив руки и не пуская журналистов.

…Дальше была беседа с адвокатом, передача последних поручений и т.д., и, наконец, отъезд в следственный изолятор. Главным ощущением первых моментов после объявления приговора было – облегчение: пытка неопределенностью, продолжавшаяся несколько месяцев, теперь окончилась. Заключение, которого он боялся и желал избежать, стало очевидным фактом. Что ждет его там? Какой будет его новая жизнь? Ответов на эти вопросы он не знал и страшился их. В голову лезли разнообразные, прочитанные в интернете и виденные по телевизору истории о бандитах, пресс-хатах и надзирателях, но так разнообразны они были, и так многочисленны, что он не мог вынести из них ничего точного и строго определённого. Главным же, что мешало ему собраться и успокоиться, был тот самый вопрос, который на протяжении этих страшных двух месяцев с начала скандала и нового процесса мучил его. Давным-давно начавшись с неясных, почти интуитивных предположений и сомнений, он теперь определился чётко, даже с пугающей резкостью.

«Как так вышло, – и теперь думал Чаплыгин, переворачиваясь на жёсткой койке в столыпинском вагоне и особенно внимательно прислушиваясь к визгливому звуку заскрипевших под ним нар, – как вышло, что все мои убеждения, все взгляды на жизнь оказались ошибочны, как получилось так, что я проиграл – и меня, состоятельного, сильного человека вопреки законам жизни и здравому смыслу, судили и отправили за решётку?»

Его самого удивляла банальность этого вопроса, особенно потому, что по первому впечатлению, ощущению, он как будто ясно понимал происшедшее. Но только он начинал разбирать его, осмысливать с точки зрения своих взглядов и жизненного опыта – это понимание исчезало. Первым приходящим на ум ответом было то, что он всю жизнь ошибался относительно законов, управляющих человеческой жизнью, и оно живет не по канонам дарвинизма, а подчиняется той самой иррациональной, вульгарной справедливости, прежде – смешной ему. Но это он сразу отбрасывал. Мало того, что был жизненный опыт, многократно подтверждавший правоту дарвинизма, но он видел и судивших его. Судья, как он знал из многих источников, был взяточником, прежде много раз выносившим несправедливые приговоры, прокурор, очевидно, был карьеристом (Чаплыгин вспомнил его улыбку во время чтения обвинения), журналисты хотели от процесса только сенсаций, и за время следствия замучили не только Чаплыгина, но и мать погибшей девочки, которую, как он слышал, своими бестактными вопросами они доводили до слез. Нечего было говорить и о политиках, возмущенно требовавших в выступлениях и официальных запросах в следственные органы расправы над ним. Все эти люди, гнавшие его, – все они были как он, все жили по хорошо знакомому ему законам дарвинизма. Более того, каждый из них, окажись он в ситуации Чаплыгина, и действовал бы в точности как как он. И вместе с тем какая-то таинственная и могущественная сила заставляла их вопреки логике, здравому смыслу, а в некоторых случаях, возможно, – вопреки собственной воле преследовать его. Чаплыгин чувствовал эту силу, но не понимал ее, и подставлял на ее место то общую жалость к девочке, то зависть и ненависть толпы к богатым людям, – но все это было не то.

Рассуждая так, и в этих рассуждения ни на чем и не остановившись, он пролежал несколько часов. Расслышались, проступили сквозь вой и стон мыслей и усилились звуки – стук колёс, пришёптывающий храп соседа сверху, и где-то далеко – визг качающейся на петлях двери. Он опомнился, приподнялся на локтях на нарах и огляделся вокруг. Заключённые спали, тусклый свет наступавшего утра пробивался сквозь зарешеченное окно, за которым мелькали то обнажённые ветви леса, то тускло блестящие жестяные крыши какой-то деревеньки. Поезд замедлялся, подходя к станции. Послышались крики конвоиров, загремели по коридору тяжелые шаги подбитой металлом обуви.

- Все, к чертям размышления! Теперь главное – выжить, – оборвал себя Чаплыгин. Выводили строиться.

…В колонии всё было так, как он представлял себе: колючая проволока, лай собак, крики охранников: «На колени!»

Приведенных с этапа обыскали, раздев донога, побрили, вымыли в бане и, обеспечив одеждой – черными арестантскими костюмами (робами), распределили в карантинные камеры. Затем был инструктаж пожарных, режимных сотрудников, медицинский осмотр. За всем этим время прошло незаметно. Через два дня конвойный, зайдя в карантинную камеру, вызвал Чаплыгина, чтобы перевести его в тот отряд, в который он был назначен..

Пройдя несколько пахнущих сыростью и хлоркой коридоров, затем спустившись по узкой лестнице, они вышли на улицу, и через огромный пустой двор, засыпанный скрипящей под ногами галькой подошли к длинному одноэтажному зданию из белого кирпича и с пятью зарешеченными тёмными окнами. Конвойный, шедший первым, отворил металлическую дверь, окрашенную синей, везде ободранной краской, и впустил Чаплыгина внутрь.

XII

Едва Чаплыгин вошёл в помещение, как началось движение на нарах, сопровождаемое сиплым скрипом пружин, и несколько мгновений он чувствовал на себе взгляды десятков пар глаз, любопытно и внимательно изучавших его. Стараясь не обращать внимания на эти взгляды, он как можно равнодушнее оглянулся по сторонам. В тридцатиметровом, длинном и узком бараке со скрипучими дощатыми полами было темно при пяти маленьких зарешеченных окнах и сыро. В спертом воздухе пахло потом, копченой колбасой и табаком. На спинках расположенных в четыре ряда двухъярусных кроватей висела одежда, какие-то мешки и баулы, и оттого в узких проходах между нарами становилось ещё теснее. Одни арестанты лежали одетые на неразобранных койках, другие читали, третьи играли в нарды или шашки, по-турецки сидя на кроватях друг против друга. Мимо Чаплыгина прошёл на носках, осторожно удерживая дымящуюся банку кипятка обеими руками за дно и у горлышка какой-то лысый старик, раздетый до пояса, с костлявой грудью, густо поросшей седыми волосами и впалым дряблым животом.
Чифирить будешь, Семёныч? – окликнул его кто-то насмешливым густым басом.
Не, я не чифераст, кофейком побалуюсь, – не обернувшись, ответил тот тонким дребезжащим голоском.

Глядя на этого старика, видимо, бывшего тут объектом насмешек, двое сидевших на ближней от входа койке арестантов, игравших в нарды, громко одновременно рассмеялись.
Ну что стоишь-то, здороваться пошли! – услышал Чаплыгин над ухом обращённый к нему голос и, оглянувшись, увидел высокого круглолицего парня лет двадцати пяти, в заломленной набок, так что она едва держалась на его бритой голове, арестантской кепке. – Смотрящий побазарить хочет.

Чаплыгин прошел за ним в угол камеры, к первой у стены койке. Главный авторитет барака, смотрящий — широкоплечий мужчина, с чёрными округлостями под выцветшими голубыми глазами, сплюснутым сухим носом сидел на кровати в накинутой на плечи робе, подложив под себя одну ногу, скрестив на груди руки и устало запрокинув назад голову, так что она касалась стены. Какой-то полный, с двумя подбородками, сложенным складками затылком человек лет пятидесяти, в брюках, шлёпанцах и белой майке что-то с энергичным возмущением объяснял ему, нагнувшись, насколько позволяла ему его комплекция, вперёд, вытянув шею и делая частые круговые жесты щепотками пальцев перед грудью.
Нет, нет, Ефимыч, – подойдя, услышал Чаплыгин. – Мне оно надо что ли? Я там итак оставил полтинник, чего он гонит-то?
Ну а за базар кто будет отвечать? – расслабленным голосом спросил его смотрящий.
Я за собой ничего не чувствую. Если что, пусть предъявит мне. А пока предъявы нет, я с терпилой ботать не буду, итак замордовали.

Чаплыгин с удивлением смотрел на этого немолодого, серьёзного на вид человека, удивляясь не подходящим к его солидной внешности лёгкости и привычности, с которыми он говорил на блатном диалекте.
Ладно, всё, к тебе претензий нет, – сказал, наконец, смотрящий, не глядя на него и устало махнув рукой. Тот энергичным движением развёл руками, всем телом отклонившись назад и закинув кверху голову, как бы говоря, что и не может быть никаких претензий и, тяжёлым шагом, щёлкая задниками шлёпанцев по деревянному полу, удалился.

Молодой человек, приведший Чаплыгина, встал позади него, сложив руки на груди и неопределённо улыбаясь в ожидании распоряжений.
Ну что, привели только? – обратился смотрящий к Чаплыгину, – рассказывай: кто по жизни, как звать, откуда, по какой статье пришёл. Да ты садись, чего встал.
Из Москвы, по двести шестьдесят четвертой, звать Алексеем, – сказал Чаплыгин, сдвигая край жёсткого шершавого одеяла на противоположной кровати и садясь на матрас, не отводя при этом взгляда от пристально смотревшего на него авторитета.
Лёха, значит. Меня Ефимом кличут. Первоход? – спросил тот, беря при этом с тумбочки стакан чая в подстаканнике и делая несколько маленьких глотков горячего, чёрного и как жижа густого напитка, видимо очень горького, так как при каждом глотке он судорожно морщился.
Первый раз, да.
Какой срок?
Пять лет.
Слышь, Вадя, по 267-ой на пятёрку закрыли, – сказал смотрящий, ударив кулаком по зазвеневшей сетке верхней кровати, откуда в ответ послышалось сонное и недовольное мычание. – Чё жестоко так? Адвокат что ли бухой был? Сбил-то кого?
Да нет, адвокат нормальный, – ответил Чаплыгин только на первый вопрос.

Смотрящий некоторое время молча и пристально, с бегающей в глазах искрой, смотрел на Чаплыгина.
На воле-то кем по жизни был?
Работал в торговле, – после небольшой паузы произнёс Чаплыгин.
Ладно, короче, расклад такой, – сказал смотрящий. – Драться нельзя, шакальё за это гасит, всю хату на ножи подставишь. Крысятничать тоже нельзя, если что – ломишься из хаты. Ну и на общак из дачек уделяй. Дачки будут?
Будут.
Ну всё, давай тогда. Эй, Чешка! – крикнул он зычным голосом, дёрнувшись плечами и животом.

Молодой человек, который привёл Чаплыгина, вошёл в свет лампы и, отбрасывая длинную плотную тень, встал возле Чаплыгина, опершись на одну ногу и вольно поставив другую, всё также неопределённо улыбаясь.
Покажи тут человеку где что, место дай, где дальняк обозначь, а?
Ну пошли! – ничего не сказав смотрящему, обратился молодой человек к Чаплыгину.

И, поправив на голове кепку, так что она с одного края головы переместилась на другой в такое же положение, развернулся и пошёл подпрыгивающим шагом, заложив руки в карманы и не оборачиваясь.

Возле одной из коек они остановились.
Ну что, вот тут койка твоя будет. Рядом вот тумба твоя, – сказал он, присаживаясь на кровать и открывая заскрипевшую дверцу маленькой облупленной тумбы. – Тут сложишь, как разживёшься, мыльно-рыльные, нычку, ну что будет у тебя. Хавку клади, не бойся, крыс тут нет. Черти будут приседать, ты по усмотрению. Гасить их у нас нельзя, так что если спрашивать, то через смотрящего.

Чаплыгин, не понимая половины из того, что он говорил, не решался расспрашивать, а только оглядывался по сторонам. Молодой заключенный поставил руки на пояс и, как будто делая упражнение, отклонился верхней частью туловища назад.

- Да и дальняк, ну толчок то бишь, вон он, в углу. Собрался туда, посмотри, не хавает ли кто в хате, спроси братву. Телек тоже бычить можно. Ещё тебя дежурным ставить будут, уборщиком по бараку. Не хочешь или западло, крикни кого из шнырей, за полпачки сигарет за тебя справятся. – Он встал и стоял несколько мгновений вполоборота, как будто выжидая чего-то глядя на Чаплыгина. – А курево есть у тебя?
Нет пока, – сказал Чаплыгин.
Ну ладно. Короче, всё тебе рассказал.

Чаплыгин сложил вещи в тумбу, лег на кровать и, чтобы не общаться ни с кем, закрыл глаза. «Пять лет, пять лет», – повторял он про себя

XIII

В российских тюрьмах и колониях существует два вида общественного устройства, разнящегося от учреждения к учреждению. В одних местах заключения преобладают полицейские порядки, там обыкновенно строже режим, прочнее установленная администрацией дисциплина. Такие зоны между заключёнными называются «красными». В других же, напротив, сильнее власть криминальных авторитетов, меньше казённого формализма, порядки мягче и жизнь в целом свободнее. Эти зоны – «чёрные». Почти любой заключённый, даже занимающий низшую ступень в криминальном табеле о рангах или по какой-нибудь причине не ладящий с другими зэками, предпочтёт попасть в чёрную зону. Здесь реже случаются изматывающие обыски и досмотры, меньше давление полицейского начальства, и, что самое важное, легче наладить связь с родными. Чаплыгин попал именно в «чёрную» зону. Тут жили по воровским понятиям – своеобразной конституции заключённых. Они очень просты – запрещается воровать у своих, оскорблять без причины других заключённых, сотрудничать с администрацией или доносить, не отдавать карточные и иные долги. Кроме того, понятия определяют иерархию заключенных. На высшей ступени иерархической лестницы находятся «блатные» (сами они называют себя бродягами, босяками или братвой) – профессиональные преступники, обычно не в первый раз оказавшиеся за решеткой. Они следят за исполнением в зоне воровских законов – решают конфликты, распоряжаются общаком, организовывают бунты против администрации, и так далее. Блатные имеют особые права. Они, как правило, не работают, получают лучшие места в бараках и камерах, и могут использовать “общак” для своих целей. Следующая за ней и самая многочисленная каста – «мужики». Состоит она в основном из так называемых пассажиров – людей, попавших на зону в первый раз, обычно за непреднамеренные или незначительные преступления. “Мужики” власти в зоне не имеют, да и, как правило, не претендуют на нее. Они ни перед кем не прислуживаются, и с администрацией колонии не сотрудничают. Другая каста – “козлы” – заключенные, активно сотрудничающие с администрацией колонии. “Козлом” можно стать, просто приняв на себя какую-нибудь должность в штате колонии – даже став библиотекарем в местной библиотеке. Обыкновенно “козлов” ненавидят, как предателей, перешедших в стан врага. Впрочем, ненависть эта не всегда постоянна, случаются среди “козлов” и заключенные, заслуживающие даже нечто вроде уважения за справедливость, например, при назначении работ или нарядов. На четвертой ступени находятся шныри или черти как называют их – это опустившиеся заключенные, имеющие неопрятный вид, выполнявшие самые унизительные поручения. Они убираются в бараках и за небольшие вознаграждения – обычно сигареты или чай – выполняют самые разные поручения других заключенных – от стирки до побегушек. Последний, самый низкий разряд иерархии – “обиженные” или “петухи” – заключенные, которых за серьезные провинности “опустили”, то есть подвергли самому страшному наказанию – изнасилованию. У них нет никаких прав, живут они отдельно ото всех, иногда даже в отдельных камерах или бараках, едят, как правило, из пробитых мисок, которые портят специально, чтобы они не могли попасть к другим заключённым. Их личные вещи также хранятся отдельно от вещей других заключенных. “Порядочный” заключенный не может иметь с «обиженным» никаких дел – даже прикоснуться к нему или его вещам рукой считается делом унизительным – на жаргоне зоны это называется “зашквориться”.

Всё это Чаплыгин узнал не сразу. Вообще, условия жизни в колонии в первые дни очень удивляли его. По репортажам СМИ, информации в интернете, рассказам бывших арестантов, которые он читал и видел перед своим заключением, он составил о колонии в основном негативное мнение, как о месте крайне опасном. Он был готов защищать свою жизнь, но к своему удивлению, нигде не видел ужасов, о которых читал. Не было не то что бы открытого насилия, напротив, на первый взгляд все были как-то подчёркнуто вежливы и деликатны друг с другом, не то что громкой ругани, но даже мата почти не было слышно. Вообще, атмосфера была располагающая, общий, официальный тон не только в той колонии, где был Чаплыгин, а вообще в местах заключения состоит как бы в признании общей беды и исходящей из этого необходимости взаимопомощи. В колониях популярна фраза – «арестантский удел един». Одни заключённые подходили к Чаплыгину и вежливо расспрашивали его о том – откуда он и на какой срок пришёл, другие интересовались, не нужна ли ему какая-нибудь помощь и предлагали сигареты или чай. Чаплыгин отвечал вежливо, и в тоне, в котором к нему обращались, но смотрел недоверчиво, внимательно приглядываясь и прислушиваясь ко всему. «Не может же быть, чтобы тут действительно был такой санаторий», – размышлял он про себя.

И чем больше он изучал барачную жизнь, тем больше убеждался в своей правоте. Если она не была адом, то не была и раем. Воровские понятия, превозносимые тут, особенно молодыми заключенными, имели весьма ограниченную силу, на самом же деле власть была у того, кто оказывался сильнее, имел связи, или обладал подвешенным языком и умел объяснить, обосновать свою позицию. Благородство, приписываемое элите зоны – блатным, также оказалось фикцией. Смотрящий барака – Ефим постоянно и безбожно обирал заключенных, во всяком случае тех, у кого было что взять, требуя от них «уделять на общее», то есть сдавать часть продуктов в общак. И затем пользовался полученным по своему усмотрению вместе с тремя приближенными, семейниками, как это называется в колониях. Чаплыгин слышал, как зэки шептались и о прямых случаях воровства блатными у простых зэков. Вообще, каждый, кто мог, промышлял обманом. Способов же неочевидного, скрытого воровства, была масса – от прямого обмана, «развода», до подмены продуктов в передачах, ещё на этапе распределения. Так, чай хорошего сорта заменялся на второсортный, импортные сигареты менялись на отечественные, низкого качества и т.д. Были тут карточные шулеры, обдиравшие в основном новичков (старые, тертые зэки за карты вообще не садились) , так что сев с ними ними за игру на небольшие ставки, можно было проиграть, в конечном итоге, тысячи рублей. Даже если ты отказывался делать ставки, то и тогда рисковал попасть в просак. «Не хочешь играть на деньги, давай на ничто», – предлагает тогда партнёр. И, выиграв, объявляет: «А для меня «ничто» – тысяча зелени». Не отдать любой долг нельзя – это считается тягчайшим преступлением, и часто случается, что проигравший попадает в настоящее рабство к победителю. Другие арестанты занимались попрошайничеством – человек пять зэков, видимо, только тем и жили, что ходили от одного к другому, и самыми грязными способами, иногда доводя себя до слез, давили на жалость и напоминали при каждом случае о зэковской солидарности. Особенно популярен был «развод за базар» – любое неосторожно оброненное слово немедленно подхватывалось и за него могли предъявить, то есть потребовать объяснений со сказавшего его. В лексиконе заключенных существует ряд табу, не всегда известных новичкам. Так запрещается говорить — «я обиделся», сказавшему так немедленно зададут вопрос — не «обиженный» ли он? И надо будет долго и нудно доказывать, что это не так. Нельзя говорить также «спрашивать», это означает – потребовать объяснения, вместо этого надо употреблять слово «интересоваться». На этом последнем попался один молодой зэк, знакомый Чаплыгину с карантинной камеры. Это был молодой парень – невысокий, белобрысый и улыбчивый.

- Я тебя спросить хотел, – подойдя к одному из зэков во время обеда сказал он. Тот оборвал его, усадил рядом с собой на койку и мучал около часа, заставляя объясняться и оправдываться.

– Ну ты сказал спросить. За что ты с меня хочешь спросить?

– Нет, я имел ввиду, что просто хотел узнать…

– Нет, ты сказал спросить. Братва, слышали же все, что он спрашивает с меня? – полчаса слышал Чаплыгин из своего угла настойчивый голос зэка и всё более робеющий, дрожащий голосок его жертвы.

Когда молодой человек, раскрасневшийся, с расширенными глазами и дрожащей нижней губой уходил, отпущенный как будто из особой милости, он был должен своему собеседнику два блока сигарет. Были и заключенные, занимавшиеся мошенничеством при помощи мобильного телефона. Несмотря на то, что сотовая связь запрещена в колонии к использовании, у многих заключённых телефоны были. Один из таких людей был соседом Чаплыгина по койке. «Здравствуйте, я из компании «Билайн», мы сейчас отключим вас на несколько минут, – постоянно слышал возле себя Чаплыгин. – Вы пользуетесь картой продления – моментальное подключение и оплата? Продиктуйте номер карты и на ваш телефон будет зачислен бонус в размере 700 рублей».

Единственным правилом, которое более или менее строго соблюдалось заключёнными, было запрещение драк. Но и это происходило отнюдь не из гуманизма – если избитого замечала охрана, производилось расследование, начинались вызовы на допросы и учащались обыски.

XIV

Вопрос о том, как устроить жизнь в колонии волновал Чаплыгина недолго. Он не имел тех иллюзий о воровских чести и благородстве, которые имеет молодой заключённый, не признавал естественного права блатных на произвол и насилие как делает опытный, тёртый зэк, а со свойственной ему практичностью делового человека, формировал собственное мнение, основываясь на личном опыте и наблюдениях. Вывод, который он сделал через неделю жизни в колонии, состоял в том, что и тут, как и на свободе действуют те же самые, знакомые ему законы социального дарвинизма, и тут идёт борьба за существование – и идёт даже в обострённой в сравнении с гражданской жизнью, гипертрофированной форме. Этот вывод не огорчил, а даже обрадовал его. Размышления о том, почему он оказался за решёткой, заводившие его в тупик, странные, прежде незнакомые переживания, испытанные во время следствия и суда – всё это выбило его из колеи. Он как будто перестал понимать жизнь и чувствовал себя как рыба, выброшенная на сушу. Сейчас же он словно бы вернулся в хорошо ему знакомую и понятную, удобную как старая, приношенная к телу одежда, среду. И как он с комфортом устраивался в ней ранее, так намеревался устроиться и теперь. По отношению к другим заключённым он не испытывал ничего, кроме настороженности и презрения. Ему смешны были их необразованность и глупость (одного он видел, который не умел читать), раздражали нелепые обычаи, детская привычка ловить друг друга на слове, их воровской лексикон, и как-то презрительно умиляли те наивные способы, которыми они обманывали друг друга. Добиваться уважения этих людей было выше его достоинства, поэтому ему было совершенно какую роль он будет играть в их среде. Если бы это было выгодно и безопасно для него, он с радостью согласился бы стучать, доносить на своих соседей по бараку, сотрудничал бы с администрацией или даже перешел бы во всеми презираемую касту обиженных. Но, поразмыслив, лучше узнав жизнь колонии, он увидел, что самое надёжное и безопасное занятие для него, коль скоро он не может присоединиться к элите зоны – блатным – стать мужиком и начать работать. Работа во-первых помогала коротать время, а во-вторых – увеличивала шансы на УДО – условно-досрочное освобождение. На исходе второй недели, заполнив все бумаги, он был назначен на должность и вышел в цех на работу.

Промышленная зона той исправительной колонии, в которой находился Чаплыгин, промка, как говорят зэки, – была отдельной территорией, огороженной высоким металлическим забором с пущенной сверху кольцами колючей проволокой и отдельной охраняемой проходной. Там помещались два цеха – столярный и швейный. Швейный цех – маленькое двухэтажное здание из белого кирпича, такого же, из какого были построены остальные строения колонии, работал изредка, когда были заказы. Постоянно работал другой – столярный цех – высокое здание с двумя деревянными пристройками. В одной пристройке – маленькой избушке, недавно сложенной из свежего неотёсанного соснового бревна, была администрация и охрана. В другой же – двухэтажной, большой и старой, на каменном фундаменте из сильно раскрошившегося и кое-где кусками осыпавшегося красного кирпича, располагались склад и, в отдельной, изолированной комнате – покрасочный цех.

Миновав на проходной охранника, провожавшего заключённых, которые, склонив головы и держа за спиной руки, в ногу шагали мимо него, жгучим злым взглядом, Чаплыгин оказался в огромном цеху с деревянными полами и синими, глянцевито-блестящими от падающего света многочисленных ламп стенами. Вдоль стен в два ряда стояли разнообразные станки, предназначения которых Чаплыгин не знал, возле каждого из них был ящик с деревом и инструментами. Трое работников беседовали в дальнем углу. Один – молодой парень в развёрнутой козырьком к затылку кепке, запрокинув назад голову и делая энергичные и точные движения руками перед грудью, рассказывал что-то двум другим арестантам – морщинистому старику, слушавшему его, облокотившись на станок и прыщавому, невысокому пареньку с картофельного цвета круглым плотным лицом и толстыми губами. Он стоял в той же позе что и рассказчик и, вероятно, видя в нём объект для подражания, с обожанием смотрел на него, а, говоря, невольно повторял его движения руками. Из дальнего конца зала слышался какой-то часто повторяющийся глухой грохот и быстрые, сдавленные голоса ругающихся людей, видимо, вместе поднимающих что-то тяжёлое. Больше в цеху не было никого. Из окрашенной жёлтой краской двери в дальнем конце зала, в кепке с заломленным козырьком и расстегнутом на три пуговицы рабочем кителе, так что видна была его распаренная и широкая, густо поросшая жёстким чёрным волосом грудь, вышел, расхлёстанным шагом, далеко выбрасывая носки ботинок, энергичный широкоплечий человек с красивым лицом, со сложенной вдвое и перетянутой резинкой толстой тетрадью под мышкой и карандашом за ухом. Это был дежурный по цеху.

- Что, вы на сегодня в первую смену? – спросил он, прищуренным взглядом оглядывая заключённых, которые в вольных позах, кто потягивался, кто переступал с ноги на ногу, стояли перед ним. Их было около ста пятидесяти человек.

- На рейке не закончили вчера, Демидыч, – обиженным басом сказал огромного роста, с выпученными бараньими глазами и широкой мускулистой грудью, натягивающей ткань робы, арестант.

- На второй что ли? – ответил начальник отряда, ловко сдёргивая резинку с тетради. Открыл её, и, вытянув губы трубочкой, повёл карандашом сверху вниз по странице.

- Ну а какая ещё?

- Сдавали же вчера? Вот тут Могилевский поставил дату.

- Поставил, а через час Кох пришёл и увёл четырёх человек на деревяшку. Ну и что, я один там что ли копошиться буду?

- Да он всегда так ставит, – глядя в сторону, расслабленным голосом сказал ещё один заключённый, худой как щепка, с гибкой фигурой молодой парень, указательным пальцем поправляя кверху козырёк кепки и зевая. – Он закрылся и ушёл, а нам на другой день корячиться.

- Да-а-а… – деланно-сочувственным тоном протянул бригадир, что-то записывая в журнале. Но заметно было, что критика Могилевского ему приятна, видимо, потому, что ему нравилось на его фоне выглядеть лучшим начальником в глазах арестантов. – Только к концу смены что?

- Да сделаем всё, что уж там…

- Ладно, Серёгин, давай со своими.

Несколько человек, выйдя из строя, пошли следом за высоким заключённым с бараньими глазами. После них ушли ещё несколько бригад. Одни были назначены на разгрузку дров, другие – в цех окраски. Наконец, в строю осталось не более десяти арестантов.

- Так, ну а теперь что. Новые есть? – сказал бригадир, глядя в свой блокнот. – А, вот, вижу. Куркин есть?

- Вчера перевели в третий отряд, – заспанным голосом сказал кто-то сзади.

- Так… Ещё кто?

- Я, – отозвался Чаплыгин, переступая с ноги на ногу.

- Как фамилия?

- Чаплыгин.

- Чаплыгин? Так, Чаплы-ы-ы-гин, – ведя карандашом по списку произнёс бригадир, растягивая звуки, и также сложив губы трубочкой. – Прибытие: двадцать второ-о-ое. Профессиональные навыки – не-е-ет. Ну что, станок знаешь?

- Нет.

- Ладно, тогда что… Тогда упако-о-о-вщиком тебя определим, – сказал он, делая карандашом пометку в журнале. – Вон, видишь, в том конце рабочего? Ну вон, у первого станка, без кепки, седой. Иди к нему.

Чаплыгин по узкому проходу, мимо включающихся один за другим облезлых станков прошёл к указанному ему бригадиром человеку – кривоногому и лысому старику в очках.

- Что, новый? – сказал тот на представление Чаплыгина, подняв двумя руками очки на свой морщинистый, на висках усыпанный старческой гречкой лоб. – Задача твоя вот в чём. Возле каждого станка, вон посмотри, видишь, ящики стоят? Короче, твоя половина – вот эти вот три станка. Забираешь ящики, уносишь вон в тот конец. Всё ясно?

- Да.

- Потом складываешь вон в те… – Глухой трескливый вой внезапно заработавшего за его спиной станка прервал его. – Да погоди ты, Санёк! – сорванным голосом, истерично всплеснув руками, крикнул он, оборачиваясь назад. – Видишь же, разговариваю! Да, потом складываешь в два ряда, чтобы двадцать изделий на коробку было, сверху кладёшь бумагу и закрываешь. Всё ясно?

- Ясно.

- Ну, давай тогда, приступай.

XV

Работа, сначала представлявшаяся Чаплыгину очень лёгкой, оказалась почти непосильной для него, не привыкшего к физическому труду. Перенося огромные, неохватные ящики, он уже через двадцать минут так устал, что взмок от пота, который сочился по спине постоянными длинными струями, стекал из-под кепки по лбу и жёг глаза. Ходя взад-вперёд по длинному узкому цеху, он наталкивался то на стоящие в проходе ящики, то на выступающие части работающих станков, и к вечеру насажал по телу синяков. Один синяк, на бедре, чуть ниже поясной линии, к следующему утру опух, приобретя странный цвет – сине-жёлтый, с красными прожилками, и постоянно болел стонущей болью. Другой был на животе, и болел только когда Чаплыгин делал резкое движение руками или поднимал их выше плеч, но болел так сильно и резко, что темнело в глазах и он на мгновение замирал на месте, теряя ориентацию в пространстве, беспомощно моргая глазами и переступая с ноги на ногу. Перчатки, выданные ему, оказались на несколько размеров больше и соскальзывали с красных, ватных, облитых потом рук, когда он сортировал сложенные заготовки. Работать в них было невозможно – только он управлялся с одной коробкой, как от станков подавали знаки, что готовы две другие. Но, сбросив перчатки, он немедленно насажал десятки заноз под кожу ладоней. Он даже не сразу почувствовал эту боль – вся обстановка цеха – грохот молотков, жужжание десятков свёрл, вгрызающихся в сухое дерево, вой бензиновой пилы, бывшей в трёх шагах от места работы Чаплыгина и наполнявшей воздух чёрной копотью, – всё это заглушало, заслоняло остальные ощущения. И только выйдя после смены на свежий морозный воздух, и шагая с отрядом по невыносимо скрежещущей в вечерней тишине мокрой гальке, он почувствовал раздражённую боль во всём теле, и – вынужден был собраться, чтобы не оступиться и не задержать строй. То же было и на другой день. Вообще, впоследствии он не мог вспоминать первые дни работы без ощущения тошноты. Главной же бедой, его мучением, стал голод. Кормили в колонии отвратительно – то была какая-то крупа с водой, то полугнилая капуста с рыбьими чешуей и костями. Восстанавливать силы при таком питании было невозможно. В первые дни Чаплыгин брезгливо смотрел на заключённых, евших эту отвратительную пищу, и даже в первое время оставлял свою порцию, пайку, как говорят в колонии, другим зэком. Но через два дня на работе он перестал это делать и дочиста съедал все, что давали в столовой. Сосущее ощущение голода, постоянно раздражаемое запахами, присутствующими в бараке, преследовало его, и до того, что по ночам он не мог заснуть из-за него. Как-то он видел, как один из богатых заключённый бросил недоеденный пакет печенья, заметив там сухого таракана, и всерьёз думал о том, чтобы дождаться, пока в бараке все заснут, и в темноте пробраться к этому пакету. С большим трудом он сдержал себя от этого. Пищи достать было негде – кроме жены, еще во время процесса ушедшей от него, родных у Чаплыгина не было, и на передачи он рассчитывать не мог. Он собрался уже бросить всё и перевестись в нерабочий отряд, но дня через три случилось событие, изменившее это решение. У одного из опытных рабочих – Шатсевича забрали ученика и увезли для допросов в Москву, по вновь открывшемуся делу, по которому он проходил. И бригадир, вызвав Чаплыгина, назначил его к Шатсевичу в стажёры.

Шатсевич был человеком лет пятидесяти, страшно худым, с измученным пьянством, дряблым, морщинистым злым лицом. Чаплыгин знал о нём, что на воле он был хорошим работником, и одно время даже держал автомастерскую. Об этом и сам Шатсевич любил рассказывать. Но после смерти жены он спился, пропил всё с себя до последней нитки, и продал бы и жильё, если бы не вмешательство взрослой дочери, приехавшей для этого по звонку соседей из Киева. Когда же закончились деньги и не на что стало пить, он забрался в коммерческую палатку и, избив продавщицу, вынес ящик водки и упаковку каких-то консервов. Продавщица, знавшая его, вызвала полицию, и его задержали той же ночью – он не дошёл даже до квартиры, а пьяный валялся на лестничной клетке. Говорили, что и в колонии он не перестал пить, и у него есть тайник, в котором он прячет и настаивает брагу (так иногда делают заключенные). Его действительно иногда видели пьяным. Но как ни били его охранники, как ни наказывали штрафным изолятором, где он иногда проводил недели, выяснить, где этот тайник, не удалось.

Чаплыгин не понравился Шатсевичу, и тот с первых же моментов дал ему это понять. Его учение сводилось к тому, что, усевшись возле станка, за которым работал Чаплыгин, уперев мускулистые, натруженные, с выделяющимися под натянутой тонкой кожей вспухшими венами руки в колени, угрюмо глядя в сторону немигающим взглядом, он, не повышая голоса, и не повторяя, если Чаплыгин его спрашивал, сквозь зубы цедил указания. Своим надменно-значительным видом он как бы говорил: обучение твое – не моя забота, и мне безразлично – научишься ли ты чему-нибудь или нет. В конце второго дня, не столько слушая Шатсевича, сколько глядя на других рабочих, Чаплыгин смог, наконец, научиться делать первый, самый простой тип заготовки – ножку для стола. Это оказалось несложно. Надо было только, настроив станок, снять с обработанного куска дерева в нужных местах стружку, и затем, переставив переключатель в другое положение, сделать в двух обозначенных местах углубления, при этом держа заготовку так, чтобы она не «ходила» и не растрескивалась вследствие вибрации. Этому последнему было сложнее всего научиться, но, испортив несколько образцов, он, наконец, нашёл сначала одно, а затем и другое, более надёжное положение рук, удерживая в котором заготовку, он не причинял ей вреда. Второе изделие, порученное ему, фигурная ручка кресла, оказалось труднее в изготовлении. Надо было не только верно удерживать деревянный брусок, но и аккуратно вести его под пилой, так чтобы ничего не сорвалось и не срезалось лишнего. Но и это удалось быстро. Уже через неделю он впервые выполнил план, и, несмотря на то, что Шатсевич был им недоволен и рекомендовал бригадиру перевести обратно в упаковщики, был назначен на отдельный станок. Шатсевич остался его руководителем до того момента, как он сдаст экзамен на разряд, но на деле он приходил редко, не чаще раза в неделю, так что Чаплыгин получил полную свободу. Новая работа нравилась ему. Прежней изнуряющей усталости в ней не было, а помимо того, она, в отличии от нудной работы упаковщика, была не машинальна и предполагала совершенствование, постепенно увлёкшее его.

Однажды он заметил, что некоторые заключённые, оставаясь после работы, вытачивали какие-то предметы из дерева. Но что именно они делали, он узнать не смог – он ещё не так осмелел и окреп в здешней среде, чтобы спрашивать напрямую, а приглядываться, выказывать повышенное внимание нельзя было, не принято. Только прислушиваясь к разговорам, шедшим вокруг, он узнал, что они занимаются шарабьем – побочной работой, и делают на продажу или для себя ложки, деревянные шкатулки , мундштуки и прочее. Чаплыгин заинтересовался этим. Вынося утром следующего дня сметённые в мешок стружки от своего станка на свалку в углу двора, он обнаружил в мусоре, выброшенном раньше и уже присыпанном крупным твёрдым снегом, недоделанный мундштук, один из таких, которые он видел в бараке у некоторых заключённых. На другой день он, заранее приготовившись, раньше обычного сдал норму, и до конца дня занимался одним этим мундштуком. Как он был сделан, Чаплыгин не знал, но пробуя разными способами обрабатывать станком специально для этого подобранные деревяшки, наконец, научился делать если не точно так же, то похоже. Не получалось у него только ровное отверстие в мундштуке, сверло то и дело срывалось, и то выходило боком, то вовсе расщепляло изделие на две половины. Он срывал пальцы, загнал под ногти занозы, но, наконец, научился делать то, что хотел. Несколько мундштуков вышли кривые, но он выбрал те, что получились лучше, завернул их в бумагу, и заложив за оборот носка, беспрепятственно вынес в барак. Он не знал как предложить свой товар, но только он разложил его у себя на кровати, как заключённый с верхней койки, Кузнецов, сидевший за наркотики, с которым Чаплыгин до этого момента не общался, свесившись до половины туловища и близорукими моргающими глазами присматриваясь к разложенным предметам, спросил его на ухо испуганным голосом:

- Мундштуки что ли?

- Да.

- Сам сработал? Продаёшь или себе?

- Продаю.

- Почём?

- Да, обычно… – сказал Чаплыгин, не зная цен и стараясь, чтобы не выдать этого, казаться безразличным, глядя мимо свесившегося над ним и быстро краснеющего лица своего собеседника.

- Обычно пять пачек “Примы”. У меня четыре есть, но “Дукат”, мягче. Пойдёт?

- Ну давай.

Этим же вечером разошлись и другие мундштуки, а помимо этого, пришедший из соседнего отряда к своему знакомому черноволосый, с острыми кавказскими чертами лица зэк, купивший два мундштука, спросил Чаплыгина, может ли тот сделать ему шкатулку и чётки. Чаплыгин отказался, но на другой день попробовал, вспомнив одну из шкатулок, виденных им у соседа по койке, сделать такую же. С первого раза это не получилось, однако, чётки он сделал сразу.

Дела постепенно пошли в гору, и через две недели у Чаплыгина было организовано небольшое производство, с которого он имел стабильный доход. Он вскоре достиг даже виртуозного мастерства в этом деле. Мундштуки у него были не обычные, а с резным узором по краю, чётки он покрывал особым лаком, который как-то нашел в цеху во время уборки. Такого лака не было ни у кого, и четки получались лучше, чем у других, и работу Чаплыгина узнавали с первого взгляда. Делал он и то, что раньше тут не делали – пиалки и деревянные ложки. Вышла, правда, небольшая заминка, когда однажды на проходной его особенно тщательно обыскали и отобрали сделанную за день работу, но через одного своего нового знакомого – старика Егорова, покупавшего у него нарды, он познакомился с охранником, который, за несколько пачек сигарет позволял беспрепятственно выносить сделанное с промышленной зоны.

XVI

За мундштук Чаплыгину давали пять пачек сигарет, за чётки – пятнадцать, шкатулка стоила двадцать или тридцать в зависимости от размера, а нарды – пятьдесят. Сам он в колонии курить бросил, и менял сигареты на еду. У кого брал палку колбасы, с кем обменивался на пачку пряников или несколько упаковок чаю. Проблема с голодом решилась, но этого ему уже мало было. Предпринимательский азарт, всегда управлявший его жизнью, снова проснулся в нём. Утвердившись в мастерстве, он хотел зарабатывать реальные деньги. Он слышал, что некоторые охранники берут изделия на реализацию и отдают или в местный сельский универмаг, расположенный в ближней к колонии деревне Колосово, или увозят даже в город и распродают по магазинам промтоваров. Чаплыгин уже знал несколько человек, через которых можно было это делать, и пошёл по ним. Первый – Меринигин, Меренга, как его называли в бараке, вовсе отказался говорить с Чаплыгиным, не зная его. Другой, Шалыбин, активист, то есть заключенный, активно сотрудничающий с администрацией, из седьмого отряда, работавший библиотекарем зоны, согласился помочь, но назвал слишком уж невыгодные условия.

Оставался ещё один человек – Снитенко, заключённый из соседнего, нерабочего отряда. Но к нему Чаплыгин не сразу решился пойти. О нем ходили странные слухи. В частности, о нём было известно, что сидит он за какое-то мелкое преступление, халатность или что-то в этом роде, но в то же время поговаривали, что он совершил нечто необыкновенно жестокое, якобы, связанное с ребёнком. И хотя о том, что именно и при каких обстоятельствах он сделал, никто не знал, но верили в это почти все. Подкреплялись эти слухи тем, что в самом деле, около полугода назад в колонию приезжали сотрудники полиции и довольно долго о чём-то допрашивали Снитенко. Но, ничего не добившись, они оставили его в покое. Говорили также, что он часто ходит в храм, который несколько лет назад построили на зоне, и проводит там целые часы, после служб подолгу беседуя со священником. Но что за грехи он замаливал и в чем исповедовался, никто не знал.

Была и еще одна странная история, случившаяся уже здесь, в колонии: рассказывали, что года два назад один из сообщников Снитенко по делу, по которому он сидел — Кондратюк – авторитетный уголовник, виновный в нескольких убийствах, вдруг был найден повесившимся в одном из помещений промышленной зоны. Это самоубийство связывали с Снитенко. Рассказывали, что Кондратюк перед смертью имел разговор с кем-то из блатных, в котором прямо сказал, что Снитенко “сживает его со свету”… Но каким образом Снитенко сживал его со свету, зачем это нужно ему было, и было ли вообще, так и осталось неясным. Блатные, во всяком случае, несмотря на все разговоры, не предъявили ему никаких претензий. Вместе с тем положение Снитенко в колонии было неопределённо. Он не был ни блатным, ни активистом, и в то же время и среди тех и других имел связи. Как он зарабатывает, а зарабатывал он много, в точности знали только те, с кем он имел дело. Он и выносил шарабьё, и продавал мобильные телефоны, и торговал, поговаривали, даже -наркотиками. Ему была должна половина зоны… К этому странному человеку и отправился Чаплыгин в перерыве смены. Он застал его в бараке, в компании двух заключённых. Одного из них – Арахова по кличке Арахис – низкорослого силача с играющими мускулами плеч под робой, злым лицом, влажными, блестящими животным блеском глазами и выдающейся вперёд, движущейся, непропорционально развитой нижней челюстью, Чаплыгин уже несколько раз видел в бараке своего отряда. Последний раз это было, когда тот приходил требовать долг с одного из его соседей по нарам. Теперь, взглянув на него, он невольно вспомнил перекошенное ужасом лицо этого должника, седого пятидесятилетнего мужчины, его, расширенные, слезящиеся глаза, и женские плавные движения сжатых рук перед узкой слабой грудью, и рефлекторно вздрогнул от холода, пробежавшего по спине. Другой помощник Снитенко был длинный парень неопределённого возраста, с маленькой, аккуратно стриженой головой и сильно развитыми руками, как будто отдельно, от другого тела, привинченными к его узким плечам. В тот момент, когда Чаплыгин вошёл в барак, он подносил Снитенко стакан чая в металлическом подстаканнике, весь напрягшись как струна и, видимо, стараясь не дышать, чтобы не пролить долитый до краёв напиток.

- Вот и чаёо-о-ок, паха-а-а-ан, – сдавленным голосом выговаривал он, медленно подавая чашку и улыбаясь напряжённой кривой улыбкой.

Сам Снитенко – лежащий на кровати среднего роста, полноватый, весь холёный тридцатилетний человек с круглым мягким лицом, энергичным и лёгким вопреки своей полноте движением скинул на пол толстые ноги в светлых носках, и, снизу вверх глядя на улыбающегося помощника, принял у него из рук чай.

- Так и дыши, – сказал он ему, тут же отпивая. – Заждался уже.

И, видимо только теперь заметив подошедшего Чаплыгина, вопросительно глянул в его сторону быстро собравшимся, и в один момент напрягшимся взглядом.

- Что тебе?

- Я по поводу работы, шарабени, – сказал Чаплыгин, глянув прежде на Арахова, который, с надменным выражением исподлобья смотрел на него, медленным движением складывая руки на груди.

- А-а-а-а, работы. Ну давай, чего, садись вот. Как звать-то тебя?

- Алексеем.

- Отряд какой?

- Второй.

- Ну что, как устроился?

- Да так, нормально.

- Шарабёжку уже замутил? Молодец. Делаешь-то что?

- Ну что, чётки делаю, шкатулки, мундштуки.

- Молодец, – повторил Снитенко. – Работаешь быстро?

- За смену штук двадцать мундштуков выгоню. Нарды сделаю. Без проблем.

- А сколько срок-то у тебя?

- Пять лет.

- Я слышал, двести шестьдесят четвёртая?

- Да, она, – сказал Чаплыгин с удивлением и несколько напрягшись.

- Да ладно, слухи быстро разлетаются, – улыбаясь, сказал Снитенко. – Как у тебя сном-то, – прибавил он, пристально присматриваясь к Чаплыгину, с лукавым огоньком в глазах. – Девочки кровавые в глазах не стоят?

- Нет, – ответил Чаплыгин на этот странный и со странной интонацией заданный вопрос.

- Ну что же… – оправляясь на кровати, сказал Снитенко. – Ладно. Приноси в барак работу, а там посмотрим. К среде справишься?

- Да, попробую.

- Ну давай тогда. Тогда о бабле и потрещим.

От Снитенко Чаплыгин вернулся на смену в промышленную зону и приступил к работе, начав перебирать прибывшее во время обеденного перерыва дерево. Но прошедший разговор почему-то не выходил у него из головы, и он не мог понять – почему. По внешним признакам он как будто удался, хотя Снитенко действительно произвёл на него неожиданное впечатление. Но оно было не главным. Не было главным и впечатление от встречи с Араховым, неприятно подействовавшей на него. Во-первых, впечатление это было очень слабо и мимолётно – Арахов не мог ему угрожать, во-вторых же он уже приобрёл привычку потешаться про себя надо всем, потенциально опасным ему, и насмешкой, которую он тогда же придумал и уже не помнил, оно было закрыто. Что-то было в самом разговоре, что он не мог вспомнить. Дерево попалось очень хорошее, сухое, и дело шло быстро, так что он на час раньше выполнил план и ушёл в каптёрку пить чай. И только здесь, после холода цеха двумя зябнувшими руками удерживая горячую чашку кофе, он вспомнил то, что его задело. Это была фраза Снитенко в конце разговора: «Девочки кровавые в глазах».

«Девочки кровавые, – думал Чаплыгин. – Вот с этим не то. Это цитата откуда-то… – Он, собравшись с мыслями, начал припоминать. – Из Пушкина что ли? Но там было иначе, там было – «мальчики кровавые». Что он, ошибся, или знает подробности моего дела? – поразила его вдруг догадка. – И если знает, то откуда и, главное, зачем ему знать?

XVII

Начав работать, чтобы в срок сделать нужное количество товара для Снитенко, Чаплыгин считал, что легко управится с этой задачей, и работал в своём обычном темпе. Однако, уже к вечеру первого дня он понял, что ошибался. Во-первых, он сделал почти на треть меньше запланированного, во-вторых же половина изделий получились, как теперь он видел строгим пристрастным глазом, недостаточно качественными для продажи. Он даже хотел бросить всё этим вечером и отказаться от заказа, особенно увидев какие кривые и разного размера у него получились ложки. Но, ещё раз внимательно осмотрев работу, уже не только строгим, но и практическим взглядом, увидел, что, в сущности, не всё так плохо. Ложки, которые он вырезал вразнобой, между другими делами, действительно никуда не годились, то же было и с шкатулками. А вот мундштуки, которые он делал один за другим, неотрывно, вышли неплохо. Хорошо получились и чётки, и обе коробки под нарды. Проблема была, как он видел теперь, не в отсутствии мастерства, а в бессистемности работы. Он решил организовать свой труд, сделать его ровнее и стабильнее. В первую очередь был определён порядок работы. Сначала изготовлялись сложные изделия, для которых была нужна твёрдая, неразболтанная рука. Такими вещами были ложки, подставки под столовые наборы и, особенно, шкатулки и нарды. Закончив работать с этими предметами, он приступал к тому, что получалось гораздо легче — мундштукам и чёткам. Вскоре он не только стал работать лучше, но и, главное, осознал ранее туманно представляющийся ему предел собственных возможностей, понял, где и как ему надо совершенствоваться. Жизнь вскоре наладилась и пошла равномерно, по накатанным рельсам. Днём он работал в цеху, в одно и то же время – к трём часам (и, что считал он особым шиком – минута в минуту) выполняя норму. Затем, принеся из тайного места накрытое тряпкой ведро с банкой специального лака и сделанными со вчерашнего дня заготовками, приступал к собственной работе. К вечеру, к последнему сроку выхода из промышленной зоны, у него готовы были две шкатулки, десять мундштуков, несколько пар чёток и, если работа шла быстро, два или три набора деревянных ложек с миской. Затем он покрывал готовые изделия лаком, складывал в одному ему известном месте в цеху, и шёл выбирать дерево для завтрашнего дня, которое в это время привозили на склад. Набрав несколько досок, нёс их в сушилку или, если дерево было сухое, что случалось очень редко, прямо укладывал возле своего станка. Затем выпивал по чашке чаю с Александром и стариком Егоровым – двумя работниками, с которыми он познакомился в цеху, и которые всегда поздно засиживались в нем, и шёл в барак. Миновав на проходной одного из двух знакомых ему охранников – Митяя или Карнаухова, шёл в нерабочий отряд к Снитенко, который забирал у него работу и складывал у себя, чтобы в каждую пятницу месяца передавать тому сотруднику колонии, который продавал товар.

Месяц работы прошёл в постоянном напряжённом волнении. В первые дни он сомневался относительно качества своих изделий, все, что он ни делал казалось ему грубым, неумелым, особенно в сравнении с тем, что он видел у других рабочих. Однако, если и были эти недостатки, то Снитенко, видимо, не замечал их, и забирал всё, что он приносил. Но чем ближе был оговорённый срок расплаты за товар, тем больше Алексея Андреевича мучила другая мысль.

«Что если Снитенко вообще ничего мне не заплатит? – думал он иногда. – Доказательств, что я ему что-то носил, отдавал, нет никаких. Его люди, которые видели меня у него, ничего, конечно, не подтвердят. И, главное, сам я не пойду на конфликт».

Не так страшно было потерять месячный заработок, тут была другая, куда большая опасность – по одному из здешних неписаных правил на обиду нельзя было не ответить. В здешнем волчьем мире человек, не отстоявший свои права, немедленно становился жертвой других хищников, и, в конце концов, опускался на социальное дно колонии или хуже – погибал. И такой поворот событий представлялся Чаплыгину с каждым днём всё вероятнее. Не утешало его и то, что он знал, что другие мастера работали на Снитенко на постоянной основе. С этими мастерами – Миролюбовым и Сатаровым Чаплыгин был знаком. И он видел, что они работали во-первых гораздо быстрее, а во-вторых – намного лучше него, выпуская при этом очень сложные, недоступные ему изделия. Снитенко, имея таких работников, конечно, мог не дорожить им, Чаплыгиным.

Чаплыгин, впрочем, был бы спокойнее, если бы понимал Снитенко, знал, чего ждать от него. Но чем больше он узнавал его (а, начав работать на Снитенко, он стал прислушиваться ко всем слухам о нём), тем в более странном свете этот человек виделся ему. Половина легенд о нём была выдумками – говорили, например, что он как-то оглушил охранника и, переодевшись в его одежду, чуть не сбежал с зоны – эту известную историю Чаплыгин слышал и о других людях, с другими подробностями. Рассказывали также, что к Снитенко, якобы, приезжала мать ребёнка, похищенного им, и умоляла его в комнате свиданий, на коленях, сказать, где похоронено его тело. Всё это была, конечно, ерунда, хотя факт того, что именно о Снитенко ходили эти слухи, был сам по себе примечателен. Но были и другие слухи, куда более правдоподобные. Особенно много говорили о Кондратюке, том заключённом, который повесился, якобы, после разговора со Снитенко. Это был, по словам всех, кто рассказывал эту историю в присутствии Чаплыгина (сам он ни о чём не расспрашивал), жестокий человек, за беспредел раскоронованный вор в законе, сидевший за нападение на инкассатора. В колонию он пришёл по этапу, и уже здесь встретился со Снитенко, как поговаривали, давнишним своим подельником. Особенно зэки любили рассказывать о том, как состоялась их встреча. Якобы, Кондратюк, издали заметив Снитенко, побелел от ужаса как простыня, и даже просил охрану оставить его в одиночке на всё время пересылки. Через неделю общения со Снитенко, который нашёл его и начал приходить к нему, он вдруг повесился в сушилке, разорвав арестантский китель и сплетя из него верёвку. Это событие, как решил Чаплыгин, действительно имело место – несмотря на обычные в таких случаях приукрашения и преувеличения, обстоятельства его назывались разными свидетелями одинаково.

Чаплыгин и сам замечал за Снитенко много не совсем обычного и почти странного. Особенно удивителен был его круг общения. Блатные, обыкновенно, не выходят за пределы своего социального круга, даже попить чай с мужиками авторитетный заключённый скорее всего не согласится, боясь, как бы его не заметили в их компании. Снитенко же имел отношения и с блатными, и с мужиками, и даже, говорили, вёл какие-то дела с неприкасаемыми – петухами. Чаплыгин и сам как-то наблюдал довольно странную сцену. Как-то последним уходя с работы, сложив инструменты в ящик под верстаком и набросив сверху масляную тряпку, он вдруг увидел в подсобке шум и возню. Что бы там ни происходило, его, Чаплыгина, это не касалось. Неписаный закон колонии гласит – если обращаются не к тебе – не отвечай, если дело к тебе не относится – не вмешивайся. Но, проходя мимо полуоткрытой двери подсобки, он невольно заглянул в неё, и увидел странную сцену. Старик Шелестов, шнырь из второго отряда, маленький седой человечек с красным лицом, хорошо известный Чаплыгину (он несколько раз поручал зашивать ему вещи), упрашивал о чём-то Снитенко. В том, что шнырь просит чего-то у авторитетного арестанта, не было ничего странного, однако, слишком уж эксцентричны были условия – поздно вечером, в пустом цеху… Особенно странно было то, как он просил – падая на колени, ужом извиваясь на полу, хватая Снитенко за полы кителя. Тот ногой энергично отталкивал его со странным напряжённым выражением лица – как будто делал какую-то важную работу. Чаплыгин не раз после припоминал эту сцену…

Оговорённый срок оплаты приходился на среду. Чаплыгин накануне этого дня придумал способ подавить волнение, в последнее время особенно путавшее его мысли. Почувствовав, что лучший способ привести в порядок умственную деятельность – упорядочить деятельность физическую, он работал особенно аккуратно, с напряжённой тщательностью прорабатывая каждую деталь готовых вещей. И как он целый день аккуратно работал, также аккуратно, теми же чёткими и излишне подробными движениями сложил готовый товар, предназначенный для Снитенко, в бумажный двухслойный конверт, тщательно, медленными движениями, с усилием натягивая бечёвку, перевязал его на двойной узел, и отправился на встречу.

Было уже около восьми часов вечера, и в бараке нерабочего отряда, где жил Снитенко, было, как всегда в это время суток, оживлённо. Ещё входя в тёмную, пропахшую тухлой сыростью и заставленную досками прихожую, Чаплыгин услышал доносящиеся через растворённую дверь звуки ругающихся голосов, скрип кроватей и шум со свистом закипающего чайника. Пройдя между двух заключённых, игравших на кровати в карты, из которых один, видимо, проигрывавший, с красным отчаянным лицом тасовал напряжёнными побелевшими пальцами засаленную колоду, он зашёл в узкий проход, где возле стены стояла аккуратно заправленная кровать Снитенко. Самого его он не нашёл, и это, несмотря на то, что договорённости о точном времени у них не было, показалось ему плохим знаком. Ещё ни разу не случалось, чтобы в это время он не заставал тут Снитенко. Он уже решил уйти и зайти позже, но не знал как поступить – то ли оставить товар здесь, то ли взять его с собой и занести позже. В этот момент раздетый до пояса Берёзин, помощник Снитенко, видимо, давно заметивший его, встал со своей кровати и, на кривых ногах вразвалку подойдя к Чаплыгину, головой кверху кивнул ему, вместе с тем пристально и с подозрением глядя на него своими бесцветными, отёкшими со сна глазами.

- Что нужно, Лёх? – спросил он, вставая так, чтобы загородить проход к кровати Снитенко.

- Да я к твоему шефу. А он сам где? – волнуясь и стараясь не показывать этого, сказал Чаплыгин.

- Не знаю. Может и не будет его сегодня. Что надо-то от него?

«Да, видимо, так и есть, кинули меня, – думал Чаплыгина, всматриваясь в лицо Берёзина, показавшееся ему теперь хмурым и злым. – Нет его, и завтра, и послезавтра не будет».

- Да так, принёс отдать товар, – вслух сказал он.

- А-а-а… Оставишь или потом зайдёшь?

- Да оставлю лучше.

- Погоди тогда, – сказал Берёзин. Он потянулся, выгнувшись широкой красной спиной назад, до хруста костей, широко раскинув свои огромные, поросшие длинным светлым свалявшимся волосом руки. И, зайдя за кровать Снитенко, начал, согнувшись пополам, что-то разбирать в укладке позади неё. – Ну давай сюда, — не разгибаясь протянул он руку Чаплыгину.

Отдавая пакет, Чаплыгин вспомнил сильные и напряжённые движения своих пальцев, которыми он завязывал его, и это воспоминание, в свою очередь сказавшее ему о месяце тяжёлой работы, обманутых ожиданиях и всех тех опасностях, которые теперь угрожали ему, не только морально, но и физически, до дрожи в ногах, ослабило его.

- Ну что, точно не будет его? – спросил он ещё раз у Берёзина.

- Точно, точно, – ответил тот, выходя и вставая в прежнюю позу, закрывая собой проход.

- Ладно, передай ему тогда, что я заходил.

Не попрощавшись, Чаплыгин на ослабленных ногах шаркающим шагом пошёл к выходу.

«Теперь надо придумать как поступить чтобы это обошлось. Надо равнодушно. Мол, я и не ждал, что будут какие-то деньги – так, на пробу вещи приносил – пойдёт – не пойдёт. Или, ещё лучше, остатки какие-то от работы – что плохо получалось, то ему отдавал. И со всеми, и с самим Снитенко, если что, придерживаться этой версии. Не стоял же он за спиной у меня в цеху. И главное – не скандалить, не ходить сюда и побыстрее всё забыть», – размышлял он, проходя между пятью заключёнными, только что с улицы вошедшими в помещение и толкавшимися на входе, затаптывая мокрый, недавно вымытый пол.

- Эй, эй, как тебя, – сказал вдруг кто-то над самым его ухом, дёргая его за плечо и обдавая его щёку мокрым вонючим дыханием. – Берёза тебя вон кличет.

Чаплыгин обернулся и увидел, что Берёзин в самом деле с улыбкой кричит ему что-то от кровати, чего он не слышал из-за шума одежды и голосов вошедших людей, и энергично машет рукой, подзывая к себе.

- Лёх, ну что ты ушёл-то? Ору тебе на всю хату. Тут Снитыч же, я забыл, пакет тебе оставил. Заберёшь сейчас?

- А что за пакет?

- Не знаю что. Возьми, сам посмотри.

Взяв у Берёзина пакет из газетной бумаги наискось замотанный суровой нитью, Чаплыгин быстро вышел из помещения. Возле поста дневального, он остановился.

- Я зайду на секунду в подсобку? – спросил он дневального, широкоплечего молодого парня, который, оперевшись обоими локтями на тумбу и вихляя пяткой отставленной назад ноги, лущил семечки, и ловко и, видимо, наслаждаясь своей ловкостью выплёвывал в ладонь кожуру через широкую щель между передними зубами.

Тот кивнул головой, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от вошедших в барак и раздевавшихся заключённых. Зайдя в уставленную швабрами и вёдрами комнату, Чаплыгин быстро разорвал обёртку, развернул пакет, и, подойдя к сплошь засиженному мухами мутному окошку, через которое процеживался жёлтый свет уличного фонаря, стал изучать его содержимое. В пакете, под слоем бумаги, было шесть аккуратно сложенных, новых тысячерублёвых, и несколько пятисотенных купюр. Всего денег было восемь с половиной тысяч, почти на две тысячи больше, чем он рассчитывал получить. Сложив дрожащими руками купюры, не в силах при этом сдерживать радостную улыбку, Чаплыгин покинул подсобку, хлопнув дверью и, бодрым шагом, на выпрямленных ногах пройдя мимо дневального, проводившего его удивлённым взглядом, вышел на улицу. Радость, последовавшая за разочарованием, всё больше охватывала его, и он быстро шёл к своему бараку через двор по весело хрустящей гальке.

«Везде, везде можно жить, – думал он, делая большие шаги, чтобы через напрягающуюся ткань брюк чувствовать скатанные валиком купюры. – Такой человек как я, хищник, хозяин жизни, нигде не пропадёт. Всё, кажется, налаживается».

Перед входом в свой барак, у тускло горевшего фонаря, он остановился, чтобы прочесть надпись на плакате, висевшем возле входа. Эту надпись, он видел каждое утро, выходя на построение, но никогда раньше не успевал прочесть её полностью. И теперь, как будто смакуя долго откладываемое удовольствие, несколько раз пробежал её глазами. Это было какое-то стихотворение о пользе работы c корявой неумелой рифмой, написанное, видимо, кем-то из заключённых. Он усмехнулся и, со ставшим ему привычным на зоне, приятным ироничным чувством превосходства над зэками, игриво ударяя рукой по длинным кривым шпалинам, в ряд выставленным перед входом для какого-то ремонта, вошёл в барак.

XVIII

Ещё когда он оббивал на входе обувь о расщеплённый избитый порог, издали, отрываясь от разговора, ему махнул рукой маленький глянцево-лысый человек, с гладким круглым животом, круглыми щеками и белёсыми бровями над красными, без ресниц, веками. Это был Царёв, единственный пока в колонии приятель Чаплыгина, пришедший из соседнего барака к нему в гости на вечерний чай.

Несмотря на то, что к Чаплыгину часто, особенно в последнее время, подходили люди, приглашая присоединиться к одной из семей – то есть сообществ заключённых, имеющих общий бюджет, питание и договорившихся защищать друг друга, он пока не соглашался на эти предложения. Во-первых, он не хотел попасть в семью, стоящую ниже той социальной ступени, которую он определил для себя, во-вторых же опасался по незнанию оказаться в сообществе так называемых «мешочных братьев», которые под видом «семейников» и «хлебников» как клещи облепляли каждого вновь прибывшего в колонию и не останавливались, пока не обирали его до нитки.

Вместе с тем, вокруг Чаплыгина, как и вокруг каждого состоятельного, имеющего деньги арестанта, начали собираться люди. Сначала – шныри, делавшие за него работу по уборке казармы, когда по графику была его очередь, и прислуживавшие ему. Затем, через занятие шарабьём он познакомился в цеху с Царёвым. Выяснилось, что Царёв, сидевший за налоговые махинации, также как и Чаплыгин на воле был предпринимателем и имел свой бизнес. И здесь он, также как Чаплыгин, устроился зарабатывать на промышленной зоне. Первое время общение с ним приносило Чаплыгину немало удовольствия – после долгого перерыва он не мог наговориться с человеком, имевшим высшее образование, близким ему социально, и, также как он, втайне смеющимся над глупостью, необразованностью арестантов и обычаями и понятиями, царящими на зоне. Этот совместный смех приносил им в первое время много взаимного удовольствия. Но это удовольствие постепенно прошло. И вместе с тем выяснилось, что Царёв, несмотря на своё образование ограничен и глуп, а, кроме того, ленив – на «шарабьё» он зарабатывал в три раза меньше Чаплыгина. Общие темы постепенно стали иссякать, и отношение его к Царёву стало – лениво-снисходительным. Царёв, правда, был полезен тем, что помогал обустраивать быт, именно благодаря ему его жизнь стала из прежнего вокзального взбалмошного беспорядка, некий уют – он помог Чаплыгину достать кипятильник, приборы, познакомил с Милютиным, сотрудником склада, у которого всегда можно было достать что-нибудь из одежды. Сам он приходил сначала время от времени, потом всё чаще, и, наконец, завёл привычку проводить у Чаплыгина каждый вечер чтобы угоститься его продуктами, выпить чаю, и с умным лицом вдоволь самодовольно наговориться на умные темы.

Ну а что поделаешь, – подойдя ближе услышал Чаплыгин сказанные назидательным тоном слова Царёва. – Такая система у них.

- Нет, ну а как они узнают-то, он же итак погиб бы, с двадцатого-то этажа, – спрашивал его его собеседник, высокий, краснолицый с закатанными рукавами, обнажавшими жёлтые жилистые, покрытые татуировками руки зэк. Он стоял в напряжённой позе, вытянув шею, всем телом нагнувшись по направлению к Царёву и, часто моргая глазами, видимо, безуспешно пытался уяснить то, что тот говорил ему.

- О чём базар? – спросил Чаплыгин, подходя ближе. – Привет, Санёк, – сказал он, подавая сначала руку высокому заключённому, которого он узнал со спины, а затем головой кверху кивая Царёву.

- Я об американской судебной системе рассказывал, – начал Царёв, иронично улыбаясь и смеющимися глазами показывая на своего собеседника, как бы приглашая Чаплыгина вместе с ним посмеяться над его глупостью. – Вспомнил тут задачку эту, которую тебе рассказывал.

- Что за задачку?

- Ну как, я говорил же, вроде, тебе. Падает мужик с двадцатиэтажного дома, ну, самоубийца. И когда он пролетает мимо окна, в это окно случайно стреляет человек, который разряжал ружьё и попадает в самоубийцу. Посадят ли этого парня, который выстрелил?

- И что, посадят? – спросил Чаплыгин, подходя к тумбочке и доставая с полки две чайные чашки и запрятанную в углу, за газетной бумагой, колбасу.

- Я же говорил тебе. Посадят.

- А почему, он же по-любому бы разбился, – недоумённо сказал высокий заключённый, видимо, всё ещё не могущий себе уяснить это.

- Ну, вот такая вот система у них.

- Чё-то странно как-то.

- Ну это ещё чего, ещё у них прецедентное право.

- Это что такое?

- Ну вот у них существует такая система: если судья принял решение, то оно становится законом и обязательно к исполнению. Например, поставил ты ограду на автостоянке перед домом, место своё огородил. На тебя подали в суд, и в ходе судебного заседания, было принято решение о твоей правоте, – с видимым удовольствием, неприятным Чаплыгину, произносил Царёв официальные слова. – И, значит, отныне ограды ставить можно. Или, например…

- Колбасу лучше порежь, чем трепаться, право прецедентное, – произнёс Чаплыгин, подкидывая обмотанный бумагой кусок колбасы Царёву. — Я чаю пойду сделаю.

Царёв не обиделся на грубость (в последнее время он вообще меньше и меньше обижался на всё чаще бывавшие резкости Чаплыгина, незаметно для себя постепенно становясь его прислужником), а, криво улыбнувшись, подхватил обеими руками кулёк, и с той же улыбкой продолжил говорить.

Чай можно было сделать у единственной в бараке розетки, где, с негласного разрешения администрации можно было пользоваться кипятильниками. Это место было у входа, возле латунного потемневшего умывальника с облезшим зеркалом. Подходя, Чаплыгин увидел, что возле розетки уже стояла очередь из трёх заключённых. Он кивнул разговаривавшим Смятину и Никодимову, которых он знал по работе в цеху и, преодолевая брезгливость, подал руку Мягкову, жирному зэку с покрытым прыщами багровым лицом, который крепко пожал его ладонь своими длинными и толстыми, с грязными ломаными ногтями пальцами.

- Ну что, Лёх, – спросил Мягков, улыбаясь и показывая гнилые, чёрные от курения зубы, – как шкатулка-то моя, послезавтра будет готова?

- На следующий четверг ведь договаривались, – не глядя на него, сухо сказал Чаплыгин.

- А раньше никак?

- Раньше никак.

- Да, но ты смотри, чтоб матери понравилось, для матери шкатулка.

- Нормально всё будет.

- Я просто хочу ей на днюху подарить, днюха у неё через месяц, – обиженно проговорил Мягков, видимо задетый сухостью Чаплыгина. – Мать ведь, а тут что купишь? Не хавку же дарить. Юбилей будет, шестьдесят лет.

Чаплыгин собрался ответить, но в этот момент рядом кто-то вскрикнул и послышался глухой удар тела о доски пола. Оглянувшись вместе со всеми, он увидел лежащего на полу жёлтого сухого старика, который, обняв одной рукой свою банку, другой медленно доводил в воздухе круговое движение, как будто рефлекторно пытаясь сохранить уже потерянное равновесие.

- Что, дед, ноги не держат? – сказал Смятин, крупный коренастый зэк в повязанном вокруг толстой талии застиранном кителем. Он подошёл к старику и протянул ему свою крепкую, с рельефно выделяющимися у предплечья бицепсами, руку. Старик, беспомощно и сконфужено улыбаясь, взялся за руку и Смятин одним быстрым упругим движением, видимо довольный возможностью показать свою силу, поднял его на ноги. – Не ушибся?

- Спаси вас Бог, помолюсь за вас, – робко сказал старик, снизу вверх глянув на него, вместе с тем оправляя задравшийся выше пояса китель и отряхивая плавными движениями узкой ладони спину и брюки.

- Под ноги смотри лучше, чем молится.

Старик встал со своей банкой в конец очереди, и Чаплыгин, полуобернувшись, внимательно посмотрел на него. Старик был небольшого роста, с узкими, вогнутыми вовнутрь плечами и длинным и тёмным обрюзгшим лицом, на котором блестели большие выцветшие голубые глаза. В его лице, положении фигуры было какое-то незнакомое, нетипичное для зоны – доброе и смиренно-унылое, но вместе с тем не заискивающее выражение.

Чаплыгин стал вспоминать то, что он слышал о нём от других заключённых. Но вспомнил немногое – только то, что фамилия его была Перов, и то что в бараке его считали полусумасшедшим, юродивым. Он ни с кем не общался и не имел никаких дел, а почти всё время, кроме того, что было у него занято работой, сидел в своём дальнем углу, завешанном иконами и читал Библию. Выходил он только на еженедельные богослужения в церковь колонии.

- Что, больно ударился? — обратился Чаплыгин к старику. Тот поднял на него свои кроткие большие глаза.

- Ничего, хорошо всё. Оступился, ударился только немного. Бог спас.

- Ты в Бога веруешь?

- Верую, – серьёзно сказал Перов.

- Тут, небось, поверил?

- Нет, нет, ещё задолго до того как посадили.

- А как вышло, что поверил?

- Ходил с приятелем с работы в церковь, он верующий был. И такой был хороший в приходе священник, что я сначала через общение с ним, а потом как-то сам…поверил, – переступая с ноги на ногу и краснея, словно ему тяжело было выговорить эти слова, сказал Перов.

- А что ты всех на «вы» называешь, – спросил Чаплыгин, вспомнив ещё одну казавшуюся ему забавной черту Перова – вопреки обычаю колонии, обращаться к своим собеседникам на «вы».

- А как же иначе? Я дух Божий уважаю.

- Какой ещё дух?

- У святого апостола евангелиста Луки написано: «Каждый может усовершенствоваться и быть как учитель его». А кто учитель наш? Христос. Вот ему, частичка которого в каждом из нас, по подобию Божию сотворённом есть, я и кланяюсь. Хоть искорка, а в каждом она есть.

- Ну и что, помогает тебе вера твоя?

- Помогает, – просто ответил Перов, кротко глянув на Чаплыгина своими чистыми глазами.

В этот момент подошла очередь Чаплыгина и он, вскипятив воду, подхватил свою банку и пошёл к своему месту, где уже ждал его, хлопоча возле чашек, Царёв.

- Наливай вот сюда, полотенце возьми, – сказал он, подставляя под дымящуюся струю сначала свою, с выщербленным, краем глубокую чашку. – Смотри, не обварись сам.

Чаплыгин, взяв чай, сел на койку, подвернув под себя ногу.

- Хлеб у нас кончается, и в ларёк не везут, всё у них пряники эти дурацкие чёрствые. Думают, зэки всё возьмут. Ну и деваться некуда, – сказал Царёв, садясь рядом и шумно отхлёбывая из чашки. — А что ты говорил там в очереди с Иисусиком-то нашим?

- Где, с кем?

- Да с Перовым. О чём говорили-то?

- А, с этим. Да так, спросил его о чём-то.

- А ты, кстати, в курсе, за что он сидит?

- За что?

- За убийство, – произнёс Царёв, и, взяв бутерброд с колбасой, откусил от него большой кусок и энергично начал жевать, с значительным блеском в глазах глядя на Чаплыгина.

- И не скажешь про него.

- Ну а про кого скажешь? Васька-то вот из третьего отряда, который в покрасочном работает, знаешь что он? Девочку тринадцатилетнюю убил, разрезал и в бочке засолил. И дали десять лет.

- Да у него и рожа соответствующая, а этот-то…

- И этот тоже, рожа-то рожей, а, знаешь, эта песенка-то есть – «двух душ убил», – сказал Царёв. – Впрочем, тут, конечно, дело в правосудии, ты слышал как я говорил с Лопатой?

- Слышал, – нехотя сказал Чаплыгин, знавший привычку Царёва умничать во время еды, прибавляя к удовольствию от поглощения пищи удовольствие самолюбования, и до брезгливости не любивший этого. Он налил ещё чаю и, вытянув ноющие от усталости ноги поверх жёсткого одеяла, пошевелил расслабленными пальцами ног.

- Ну вот, мы говорили о двух системах – нашей и американской. У американцев прецедентное право, а у нас шалтай-болтай какой-то. Вот это ещё у Достоевского было, знаешь, о неравномерности наказаний? Ну там он говорит, что убийства тоже разные бывают, один ребёнка убил из удовольствия, а другой защищал жену. А обоим срок одинаковый. Вот в американской практике эта проблема – ну то, что закон от жизни отстаёт, хоть как-то решается.

- Это не американская практика, прецедентное право ещё в двенадцатом веке в Англии существовало, – заложив руки за голову и закрывая глаза, сказал Чаплыгин.

- Ну да, да. Вот у нас как сейчас, – не слушая его, продолжал Царёв. – Я тебе говорю, что вот, например, есть два случая, а срок один. А если не один, то на усмотрение судьи, которые у нас сам знаешь какие. Ещё может быть, что первому влепит пятнашку, а второму тот же самый судья год даст, потому что ему глаза его понравились. Например, вот мой случай, судья и слушать не стала, с размаху так и отоварила шестью годами. А в США бы был нормальный процесс, было бы изучение аналогичных дел, было бы там ещё…

- Да и там то же самое, – равнодушно перебил его Чаплыгин. — Везде одинаково всё – кто сильнее, тот и прав. Это закон природы.

- Нет, не скажи. Там справедливость есть, хоть человеческое отношение…

- Какая там справедливость… Ну сколько у них дел слушается в год? Миллион? Два? И каждое дело – прецедент. Кто богаче, у кого больше возможностей, тот изучит все лазейки, наймёт больше людей, найдёт нужные прецеденты и выиграет дело. Везде одно и то же.

- Если кто сильнее, тот и прав, то как же тогда… – начал говорить Царёв и осёкся. Чаплыгин понял, что хотел сказать Царёв, знавший его историю – «если кто сильнее, тот и прав, то как же ты оказался здесь?» И этот вопрос, по-прежнему остававшийся без ответа, и каждый раз вызывавший у него резкое умственное напряжение, – был неприятен ему. Он нахмурился и, излишне сильным ударом кулака оправив за головой подушку, приподнялся на кровати.

- А кого этот-то православный убил? – меняя тему, сказал он, из-под ресниц полузакрытых глаз глядя в тёмный угол на противоположной стороне барака, где находились нары Перова.

- Перов что ли?

- Да, Перов. Ты сказал… «двух душ убил», – с неохотой повторил он цитату, сказанную Царёвым.

- Да, да, убил. Там история такая странная. Говорили что-то – своего брата, вроде, из-за денег, тот наследство получил. А потом, когда его арестовали, оказалось, у него ребёнок грудной был, племянник его, он его прятал у себя. Ментам ни слова не сказал о нём во время допроса, да так тот и умер в квартире, в чулане.

- Что же он не сказал.

- Да кто его знает, может и ребёнка вслед за отцом хотел замочить, чтобы претензий на наследство не было.

- Большое наследство-то было?

- Да я не слышал. Квартира, кажется, досталась им.

- И что, тут-то проповеди читает?

- Сначала читал, теперь нет, вроде, – скучающим тоном сказал Царёв. – Может, чаю ещё?

- Ладно, давай теперь ты за чаем, – сказал Чаплыгин.

До поту напившись чаю, они просидели до отбоя. Царёв, по своей привычке без остановки болтавший, даже обиделся, заметив, что в этот вечер Чаплыгин совсем не слушал его. Он молча лежал на кровати, заложив руку за голову и прикрыв глаза. И о том, что он не спит, можно было догадаться только по радостной улыбке, изредка дёргавшей его губы.

XIX

Успешное завершение дела со Снитенко подействовало на Чаплыгина ободряюще. В нём словно бы проснулись новые силы. Он работал с энтузиазмом, в два раза больше, чем прежде, задерживаясь иногда чуть ни до ночи, так что из цеха выходил последним. Он не только значительно усовершенствовал свою работу, но и начал вырезать новые изделия. Прежде он не брался за фигурную резку, но как-то ему попалось интересное полено, напоминавшее формой медведя, он попробовал обработать его, и получилось очень хорошо. Он не стал делать дальше, только опасаясь неосторожно испортить хорошую заготовку, но с этого момента находил и откладывал материал, формой напоминающий человека с топором, птицу, и всё в таком роде, что, он видел, вырезают на зоне. Работа живо увлекла его, и по возможности он старался знакомиться с теми, кто также как и он занимался резкой по дереву. Ремесленники, вроде старика Сергеева, всегда работавшие по одному шаблону и никогда не отступавшие от него, которые составляли подавляющее большинство «шарабежников», его не интересовали. Зато при каждой возможности он старался понаблюдать за работой известных резчиков Климова и Маякина, и особенно – славившегося на всю зону Шорина, делавшего предметы по заказу администрации для приезжавших высоких гостей. Чаплыгин работал лучше и лучше, но его удивляло то, что Снитенко, которому он приносил свою работу, казалось, потерял интерес к делу. То его не было на месте, то он был занят с кем-то, и товар у Чаплыгина почти всегда принимали Берёзин и Арахов. За всю неделю он только однажды смог поговорить с Снитенко, столкнувшись с ним после ужина в столовой, но и тогда разговор был короток. Впрочем, вскоре Чаплыгин вскоре узнал, в чем была причина его странного поведения. Всё дело было в событии, в последние дни перевернувшем жизнь колонии, и о котором только Чаплыгин, пропадавший за работой в цеху, почти ничего не знал. А между тем, из-за этого события ежедневно собирались на сходки авторитеты, в цехах и бараках его обсуждали и спорили о нём простые арестанты, и оно же заставило администрацию усилить режим, отменив выходные и вызвав из города подразделение внутренних войск. Обыски, «шмоны», как говорят на зоне, прежде проводившиеся однажды в месяц, бывали теперь по два раза на дню. Этим событием был готовящийся бунт. Началось всё около двух недель назад – с пустяка. Обходя барак четвёртого рабочего отряда, дежурный офицер увидел в тумбочке одного из заключённых миску, взятую из столовой, и приказал вернуть её обратно. Это было сделано, однако, выяснилось, что миска принадлежала «обиженному». Новый дежурный, пятидесятилетний майор, умный человек, прослуживший двадцать лет в колонии и знавший обычаи зэков, распорядился отыскать эту миску и изъять из столовой, но было поздно – её уже смешали с остальной посудой. Около сорока арестантов этого отряда отказались выйти на обед. Администрация провела расследование и троих главных зачинщиков – Масотина, Чеидзе и авторитетного заключённого Желткова по прозвищу Жёлтый задержали и поместили в штрафной изолятор. С этого момента в колонии повисло напряжение, прерывавшееся всё чаще бывавшими стычками арестантов с администрацией и её приближёнными из числа зэков. Был, в частности, до полусмерти избит известный информатор Беглов. Это напряжение не могло продолжаться долго. Все – и осуждённые, и сотрудники охраны ждали вторника, когда из командировки должен был вернуться начальник колонии полковник Якушев.

Он прибыл в колонию вечером, в сопровождении отряда ОМОНа. За час до отбоя, заключённых строем вывели на широкий плац перед штабом колонии, освещённый светом направленных на него со всех сторон прожекторов. Охрана, вооружённая автоматами, стояла по дальнему краю плаца. На ближнем же, в защитных масках, гремя огромными сталкивающимися полицейскими щитами, с дубинками в руках, выстраивались омоновцы. Когда колония построилась, на плац вышел, запахивая полы форменной шинели, широко ступая прямыми жирными ногами, начальник колонии – высокий полный пятидесятипятилетний человек с обрюзгшим вытянутым лицом, маленькими, близко поставленными глазками под ровной линией скошенного лба, тонкими старчески-малиновыми губами и дряблым мешком кожи под подбородком. Он встал посреди плаца, по-хозяйски расставив ноги и сцепив медленным движением руки позади спины.

- Ну, чего не слава богу? – отрывисто произнёс он хриплым весёлым голосом, в начале каждого слова вздрагивая животом и сощуренным взглядом несмеющихся глаз из-под опущенного козырька фуражки оглядывая строй. – Чего носы повесили?

Стоящий вытянутым полукругом строй заключённых колыхнулся.

- Ну что, из-за миски будете бунтовать, а? Ну, что такое? В чём беда-то? Я с женой своей из одной тарелки тридцать лет ем, а вы что? Голодать, резаться из-за этого?

Арестанты зашумели, кто-то в середине строя выкрикнул короткое ругательство.

- Ладно, ладно! – крикнул начальник. – Поговорим давай!

Из строя сразу, видимо, ждав этого момента, выступили трое зэков – сначала, на артритных полусогнутых ногах, вышел старый и сухой, с нахмуренным лбом Федосеев – вор в законе и смотрящий колонии. За ним – бодрой напряжённой походкой шли – тридцатилетний Брызгалов – смотрящий второго отряда, и другой вор в законе – Софиев по кличке Софико, широкоплечий мужчина с татуированным лицом. Не подавая рук ждавшему их начальнику, они вслед за ним прошли в штаб. Ожидание длилось три часа. Из штаба иногда показывался заместитель начальника по учебной части маленький майор Светлыгин, он выкрикивал фамилию заключённого, и забирал его в штаб. Охрана, разделившись на три группы, по очереди менялась на плацу. Чаплыгин, переступая на затёкших ногах, слушал разговоры в строю – сначала тихие, но с течением времени становившиеся всё громче. Только теперь, из этих разговоров, он понял, насколько тяжело положение. В случае бунта уже планировалось, что несколько десятков заключённых по приказу авторитетов должны вскрыть вены и ещё около сотни – объявить голодовку. Арестанты вспоминали события трёхлетней давности, когда бунт подавлял введённый полк ОМОНа – заключённых в одном белье, группами по двадцать человек выводили на мороз, и избивали дубинками, не разбирая правых и виноватых, так что после этого четыре арестанта померли в бараках, у десятков были переломаны руки и ноги, и весь огромный плац был залит кровью. Царёв, стоявший в строю рядом с Чаплыгиным, громко рассказывал историю одного погибшего – Курочкина.

- Мужики сами, через третьи руки маляву матери передали – приезжай скорее, а то поздно будет. Мать приехала, а он тут уже с отбитыми почками лежит. Еле-еле свидание получила. Говорит с ним: «Как, сына, что случилось?» Он отвечает ей: «Били, мать». Она к Хозяину пошла. Ну, к Хозяину не пустили, принял её Широков, который тогда дежурный был. Только отпустил её, приказывает: вызовите его. Привели к нему в кабинет. Он сажает его в кресло. Спрашивает: «Ну что, били тебя?» Тот отвечает: «Били». Он его по лицу с ноги: «Что, так били тебя?» Парень на пол свалился, а этот лось здоровый месит его ногами как попало и спрашивает: «Так тебя, сволочь, били?»

- И что? – спросил сбоку молодой голос. – Мать хоть к кому-то обратилась?

- А куда пойдёшь? Мусора же они друг за друга кулаки держат, ворон ворону глаз не выклюет. Да он и умер через неделю, что тут докажешь. Тело еле забрала.

Наконец, из штаба колонии вышли сначала, оживлённо говоря друг с другом, все три авторитета, а вслед за ними показался в расстёгнутой шинели начальник. Отдав несколько коротких команд, он приказал расходиться, и охрана, плотным строем идя по краям шумящей смешавшейся толпы арестантов, развела их по баракам. Договорённость была достигнута.

Оставшуюся часть ночи барак не спал, арестанты, обсуждали договор с администрацией. Он заключался в том, что заключённым, которые не захотят есть из посуды в столовой, можно будет отныне пользоваться своими тарелками, которые им предлагалось купить по сниженным посуду в ларьке.

- Да просто киданули нас опять мусора, – говорили по бараку.

- Хотят продать старьё из ларька, а у самих на Зелёнке посуда лежит. Красный с шестого барака ходил в наряд по столовой и на складе видел.

- Ну а что, – возражал ещё чей-то голос. – Давай жри из петушиной шлемки и съезжай в дальнюю хату.

Хмурый усталый смотрящий, застёгнутый на все пуговицы, ходил между койками и, вытягивая жилистую, красную под воротником кителя шею, кричал на говорящих:

- Ну иди разрули, если не нравится. Предъяви Хозяину, чего ты тут кипишишься? Или лучше чтобы зону прессанули? Перекрасят на раз-два, будешь строем на парашу ходить.

Робкие, сбитые голоса отвечали ему.

Чаплыгин, лёжа на кровати, думал о бессмысленности и глупости требований зэков и о том, чем могла обернуться эта ситуация для него. Он слышал уже, что «вскрываться» – резать себе вены заставляют в основном новичков, первоходов, так что и его могла постигнуть эта участь.

«Как я буду, какого чёрта порежусь, искалечусь, может навсегда инвалидом останусь? Ради чего? Из-за того, что кто-то поел не из той тарелки?» – думал он. Но вместе с тем, как ни размышлял он, какие ни изобретал комбинации, возможности избегнуть этого он не видел. И понимание собственного бессилия, незащищённости, чувство, которое он впервые с детских лет ощутил в колонии, особенно тяжёлое вместе с пониманием своих умственных и, главное, физических сил, ощущением всего своего упругого напряжённого тела, мучило его.

XX

После бунта колония жила в нездоровом напряжении. Заключённых, как всегда это бывает в таких случаях, старались как можно больше отвлечь, занять чем-нибудь. Производственная норма промышленной зоны была увеличена в полтора раза, так что арестанты до позднего вечера задерживалась в цехах. В нерабочих отрядах также стояла суета и неразбериха. То и дело людей выводили на построения и проверки, устраивалась то педикулёзная профилактика с выносом на двор матрасов, которые против вшей опрыскивались специальным составов, то начиналась перестановка мебели в помещениях. В третьем и шестом отрядах, где давно откладывался ремонт, красили стены и меняли сгнившие доски пола. Охрана, усилившаяся вдвое, не отходила от арестантов ни на шаг, и без разрешения нельзя было ни отойти покурить, ни выйти из барака. На все мероприятия, приём пищи теперь ходили строем. В одном из цехов промышленной зоны произошла авария – заключённые, двигавшие станок, задели водопроводную трубу, и хлынувшая горячая вода так обварила одного из них, что он чуть ни помер, и был отправлен ранним утром в городскую больницу. На устранение аварии были отправлены несколько рабочих отрядов, в том числе и второй, к которому принадлежал Чаплыгин. В залитом по колено водой цеху он провёл безвылазно двое суток, вместе со всеми вынося на улицу станки, инструменты и сырьё, и пожарным конусом, которые сняли для этого случая со всех стендов в колонии, вычерпывая воду. Тяжёлая, бессистемная и казавшаяся бесконечной работа измучила его. Помимо того, от долгого нахождения в воде он простудился, и в те четыре часа за двое суток, которые были выделены его смене на сон, не сомкнул глаз. Лёжа на кровати и с головой накрывшись одеялом, он мучился от утробного, начинавшегося где-то в животе, и до звона в голове сотрясавшего всё тело кашля. Только к выходным дела начали приходить в порядок. Неполадки, вопреки бестолковому руководству майора Поничкина, распоряжавшегося в цеху, были устранены. Стены в цеху заново покрасили, привезённые новые трубы установили на место и особым образом изолировали. Заключённых, наконец, строем отвели в медицинскую часть, где доктора под наблюдением двух охранников с автоматами осмотрели их. Одним выдали лекарства, другим были сделаны уколы, и двух человек оставили в изоляторе. Лекарства привели Чаплыгина в порядок, и с самого утра субботы он работал с удовольствием, которое бывает, когда видишь, что недалёк конец большого и тяжёлого труда. Вместе с тремя заключёнными, покрасневшими от натуги, он двигал к заплесневевшей стене огромный шлифовальный станок, который надо было особым образом удерживать, чтобы не сорвать с пола доски в вогнутом месте, когда в цех вошёл высокий лейтенант Картинин, дежурный по промышленной зоне.

- Чаплыгин, есть такой? – крикнул он, близорукими глазами глядя поверх голов работающих арестантов. – В штаб тебя вызывают, жена приехала.

Заключённым положены свидания двух видов – краткосрочные, длящиеся до четырёх часов, и долгосрочные, на которые даётся трое суток. Краткосрочные свидания обычно проводятся в особом помещении или кафе в штабе колонии, для длительных же обычно существует отдельный барак, такой же, как и те, в которых живут осуждённые, и отличающийся только тем, что помещение там разделено на отдельные комнаты и вместо решёток на стенах – занавески.

Чаплыгину разрешено было краткосрочное свидание, и в сопровождении конвойного он направился в штаб колонии. Прежде, года четыре назад, зал для краткосрочных свиданий был таким же, как в большинстве российских колоний – разгороженной на две части комнатой с покрашенными казённой синей, всюду облупленной краской стенами и всегда грязным, затоптанным полом, в которой по обеим сторонам прозрачной перегородки стояли ободранные и расшатанные стулья. Общаться с родственниками заключённые должны были посредством телефонных аппаратов, поставленных по обе стороны этой перегородки. Но после бунта трёхлетней давности, широко освещённого прессой, и ещё двух имевших резонанс скандалов – один был связан с повесившимся знаменитым арестантом и другой – с забитыми до полусмерти двумя зэками, совершившими попытку бегства, в режим были введены некоторые послабления. В числе прочего изменилась комната для краткосрочных свиданий. Перегородку, разделявшую зал, снесли, на стены поклеили обои и повесили две картины, на одной из которых была изображена Красная площадь, другая же представляла собой выцветшую, вырыжевшую на солнце репродукцию левитановской «Золотой осени». Помимо того, в зале установили деревянные, местного производства резные лакированные столы и стулья. В узком коридоре по дороге в комнату свиданий, Чаплыгина и его конвойного обогнал идущий подпрыгивающим шагом, весь наклонившись вперёд и широко размахивающий руками молодой человек лет двадцати, за которым едва поспевал, то и дело задыхающимся голосом окрикивая его, маленький пухлый конвойный. Подписав вслед за молодым человеком, который дрожащими руками выводил буквы, нужные для свидания бумаги, Чаплыгин прошёл в комнату и сел за ближайший к окну стол. Кроме него, в помещении был охранник, игравший, опершись о стену, с мобильным телефоном и три пары заключённых с родственниками. Первая пара была старик лет шестидесяти пяти, полуслепой и дряхлый, и сорокалетняя женщина, видимо, его дочь. Она с дрожащими губами расспрашивала его о чём-то, обеими руками держа его морщинистую руку и пристально глядя ему в лицо. Он же, отвернувшись на сторону, словно стыдясь чего-то, мрачно и отрывисто отвечал ей. При этом другой, не занятой рукой брал с блюдца, стоявшего перед ним, разложенные апельсиновые дольки и, не жуя, машинально глотал их, видимо, не получая никакого удовольствия от еды. Другая пара – молодой мужчина и его жена, полная женщина, привёзшая на встречу двух детей, быстро, весело переговаривались, и из одной тарелки с аппетитом ели пластиковыми вилками дымящиеся пельмени. Дети – мальчик и девочка лет семи, как будто совсем забыв, что они находятся в колонии, а не на детском дворе, весело играли в видном через большое вымытое стекло зимнем саду, строя из тёмного талого снега бабу, и то и дело выбегая оттуда, раскрасневшиеся и смеющиеся, взбирались к отцу на колени. Третья пара была аккуратная, с угловатыми движениями старуха с зализанными волосами, на затылке собранными в мышиный хвостик, в вязаном шерстяном сером свитере и длинной, до пят, чёрной юбке, и тот молодой человек, что обогнал Чаплыгина в коридоре. Войдя, он тут же бегом бросился к старухе, и что-то слезливым голосом зашептал ей, при этом за шею, как делают маленькие дети, обнимая её и страстно целуя в старую сухую жёлтую щёку. Старуха, стараясь казаться спокойной, с неестественным напряжённым выражением на лице, то отстраняла молодого человека, то вдруг её лицо дёргалось, плаксиво сморщивалось, и она порывисто обнимала его за плечи.

Чаплыгин сидел, ироничным взглядом следя за этой последней парой, когда открылась окрашенная железная, с окошком в центре дверь и в комнату вошла, в спустившейся набок шёлковой косынке, с распущенными и взбитыми, вьющимися у ушей волосами, в расстёгнутом норковом полушубке, его жена. Войдя, она остановилась на пороге, беспокойным блестящим взглядом, часто дыша открытым ртом, оглядывая помещение, и, заметив мужа, с порога ускоряющимся шагом пошла к нему и, подойдя вплотную, бессильно упала ему на руки.

- Лёшенька, Лёшенька, – всхлипывая, заговорила она, осторожными движениями тонких прозрачных пальцев оглаживая его напряжённые в предплечьях руки. – Ну как ты, Лёшенька?

Оглянувшись на охранника, который, оторвавшись от мобильного телефона и, вытащив руку из кармана, с конца комнаты поверх голов смотрел на них, Чаплыгин указал жене на стул. Она, переставив его, села рядом с мужем, обеими руками обвив его руку.

- Ну что, как ты живёшь?

- Хорошо, устроился потихоньку, – произнёс он, не глядя на неё и стараясь не показывать свою радость. – Даже дело тут нашёл.

- Ну а как, не обижают тут? – спросила она, оглянувшись на соседний столик, где сидела супружеская пара. – Всё хорошо?

- Да что обижают, – произнёс Чаплыгин, улыбаясь этому слову, имеющему в колонии определённый смысл. – Я в обиду себя не дам.

Она посмотрела на него из-под плеча долгим и внимательным, ищущим взглядом.

- Я виновата перед тобой, – сказала она, наконец. – Тогда я узнала о том, что случилось, я не могла не уйти, понимаешь? Ну, зная, что ты…обманул меня. – Она подняла в глаза и пристально присмотрелась к нему, как бы желая увидеть теперь раскаяние в нем. Он отвернулся.

- Да сюрприз был, конечно, – напряжённо улыбаясь, сказал он.

- Ну я же, я не знала, что так могло получиться. А потом не могла забыть происшедшее, думала о тебе, как ты тут, и… и…., – сказала она, отпустив его руку и в растерянной суетливости то сцепляя, то расцепляя кисти. Он понял, что она хотела сказать – «и простила», но не могла выговорить этого, сама чувствуя себя виноватой.

- Так что, как у тебя дела, – сказал он, беря её под руку и великодушно улыбаясь.

- Дома хорошо, – радостной улыбкой отвечая на его улыбку, сказала она. – С магазином как-то управляюсь, а с квартирантами еле-еле. Смирновы, которые в Мытищах, вообще не платят и выезжать не хотят.

- А ты полицию вызови.

- Да у них ребёнок пятилетний, мне адвокат, Анатолий Иванович, который, помнишь, с Ерёмиными работал, говорит, трудно на улицу выселить. Да и самой жалко.

Чаплыгин хотел сказать что-то, но промолчал.

- Я к тебе, Лёша, буду теперь часто приезжать, – продолжила она. – Ты только говори – что тебе привозить?

- Привози вот что сейчас, и денег давай побольше, тут можно все купить.

Посидели ещё с полчаса. Она расспрашивала об условиях в бараке, о соседях, о том, – не опасно ли тут. Но он чувствовал, что выплеск энергии, жалости к нему, который привёл к её приезду сюда, уже прошёл, и теперь она ждёт от него чего-то. Но он, слушая её рассказы о жильцах, отце, который теперь болеет и не может работать в школе, и, чувствуя на себе её ожидающе-вопрошающие взгляды, молчал.

«Что она ждёт? – с отвращением думал он про себя. – Что я сейчас начну каяться, слезы лить?»

Наконец, начали прощаться. Он расцеловал расплакавшуюся жену в мокрые щеки, обнял её на прощание и, подхватив сумки с продуктами, которые она привезла, пошёл в барак.

«Ей стыдно, но будет теперь приезжать. А там уж я привяжу её, – думал он, идя через двор к бараку».

В бараке его прихода уже ждали. Как всегда это бывает, со всех сторон его обступили попрошайки. Один тянул его за рукав, другой заговорщическим тоном звал «поботать на секунду», третий жалобно шептал что-то на ухо, из чего Чаплыгин мог различить только слова «общее» и несколько раз повторившееся выражение «в ШИЗО мордовали».

Один Царёв стоял в сторону, искоса глядя на эту сцену. Он считал неприличным для себя просить что-то, считая к тому же, что Чаплыгин оставит себе лучшее, что он и разделит с ним по праву товарища. Но он раздал всё – его радость была так безудержна и свободна, что в ней не было и не могло быть никаких мыслей и расчётов.

Вечером, лёжа на кровати, он снова вспоминал свидание с женой, по деталям воспроизводя встречу с ней, чувствуя приливающую к сердцу и всё усиливающуюся радость. Встреча с женой как будто напомнила ему, что всё это – тесный и грязный барак, бритые головы, вызывающие взгляды, колючая проволока и вертухаи с автоматами на вышках, – всё это жизнь маленькая, которая вскоре пройдёт и забудется. И вместе с тем есть жизнь большая, значительная, настоящая, из которой он вырван на некоторое время, и к которой вскоре вернётся.

«Переживём, переживём», – говорил он себе, жмурясь, и закладывая за голову руки.

Он вспомнил историю с бунтом и ту опасность, которая ему угрожала. Теперь это воспоминание было смешно ему. «Чтобы и я порезался», – думал он, радостно улыбаясь и напрягая мышцы заложенных за голову рук.

sovsekretno.ru
02.02.2011

Первая послевоенная весна была на Верхнем Дону на редкость дружная и
напористая. В конце марта из Приазовья подули теплые ветры, и уже через двое
суток начисто оголились пески левобережья Дона, в степи вспухли набитые
снегом лога и балки, взломав лед, бешено взыграли степные речки, и дороги
стали почти совсем непроездны.
В эту недобрую пору бездорожья мне пришлось ехать в станицу
Букановскую. И расстояние небольшое — всего лишь около шестидесяти
километров, — но одолеть их оказалось не так-то просто. Мы с товарищем
выехали до восхода солнца. Пара сытых лошадей, в струну натягивая постромки,
еле тащила тяжелую бричку. Колеса по самую ступицу проваливались в
отсыревший, перемешанный со снегом и льдом песок, и через час на лошадиных
боках и стегнах, под тонкими ремнями шлеек, уже показались белые пышные
хлопья мыла, а в утреннем свежем воздухе остро и пьяняще запахло лошадиным
потом и согретым деготьком щедро смазанной конской сбруи.

Там, где было особенно трудно лошадям, мы слезали с брички, шли пешком.
Под сапогами хлюпал размокший снег, идти было тяжело, но по обочинам дороги
все еще держался хрустально поблескивавший на солнце ледок, и там
пробираться было еще труднее. Только часов через шесть покрыли расстояние в
тридцать километров, подъехали к переправе через речку Еланку.
Небольшая, местами пересыхающая летом речушка против хутора Моховского
в заболоченной, поросшей ольхами пойме разлилась на целый километр.
Переправляться надо было на утлой плоскодонке, поднимавшей не больше трех
человек. Мы отпустили лошадей. На той стороне в колхозном сарае нас ожидал
старенький, видавший виды «виллис», оставленный там еще зимою. Вдвоем с
шофером мы не без опасения сели в ветхую лодчонку. Товарищ с вещами остался
на берегу. Едва отчалили, как из прогнившего днища в разных местах
фонтанчиками забила вода. Подручными средствами конопатили ненадежную
посудину и вычерпывали из нее воду, пока не доехали. Через час мы были на
той стороне Еланки. Шофер пригнал из хутора машину, подошел к лодке и
сказал, берясь за весло:
— Если это проклятое корыто не развалится на воде, — часа через два
приедем, раньше не ждите.
Хутор раскинулся далеко в стороне, и возле причала стояла такая тишина,
какая бывает в безлюдных местах только глухою осенью и в самом начале весны.
От воды тянуло сыростью, терпкой горечью гниющей ольхи, а с дальних
прихоперских степей, тонувших в сиреневой дымке тумана, легкий ветерок нес
извечно юный, еле уловимый аромат недавно освободившейся из-под снега земли.
Неподалеку, на прибрежном песке, лежал поваленный плетень. Я присел на
него, хотел закурить, но сунув руку в правый карман ватной стеганки, к
великому огорчению, обнаружил, что пачка «Беломора» совершенно размокла. Во
время переправы волна хлестнула через борт низко сидевшей лодки, по пояс
окатила меня мутной водой. Тогда мне некогда было думать о папиросах, надо
было, бросив весло, побыстрее вычерпывать воду, чтобы лодка не затонула, а
теперь, горько досадуя на свою оплошность, я бережно извлек из кармана
раскисшую пачку, присел на корточки и стал по одной раскладывать на плетне
влажные, побуревшие папиросы.
Был полдень. Солнце светило горячо, как в мае. Я надеялся, что папиросы
скоро высохнут. Солнце светило так горячо, что я уже пожалел о том, что
надел в дорогу солдатские ватные штаны и стеганку. Это был первый после зимы
по-настоящему теплый день. Хорошо было сидеть на плетне вот так, одному,
целиком покорясь тишине и одиночеству, и, сняв с головы старую солдатскую
ушанку, сушить на ветерке мокрые после тяжелой гребли волосы, бездумно
следить за проплывающими в блеклой синеве белыми грудастыми облаками.
Вскоре я увидел, как из-за крайних дворов хутора вышел на дорогу
мужчина. Он вел за руку маленького мальчика, судя по росту — лет пяти-шести,
не больше. Они устало брели по направлению к переправе, но, поравнявшись с
машиной, повернули ко мне. Высокий, сутуловатый мужчина, подойдя вплотную,
сказал приглушенным баском:
— Здорово, браток!
— Здравствуй. — Я пожал протянутую мне большую, черствую руку.
Мужчина наклонился к мальчику, сказал:
— Поздоровайся с дядей, сынок. Он, видать, такой же шофер, как и твой
папанька. Только мы с тобой на грузовой ездили, а он вот эту маленькую
машину гоняет.
Глядя мне прямо в глаза светлыми, как небушко, глазами, чуть-чуть
улыбаясь, мальчик смело протянул мне розовую холодную ручонку. Я легонько
потряс ее, спросил:
— Что же это у тебя, старик, рука такая холодная? На дворе теплынь, а
ты замерзаешь?
С трогательной детской доверчивостью малыш прижался к моим коленям,
удивленно приподнял белесые бровки.
— Какой же я старик, дядя? Я вовсе мальчик, и я вовсе не замерзаю, а
руки холодные — снежки катал потому что.
Сняв со спины тощий вещевой мешок, устало присаживаясь рядом со мною,
отец сказал:
— Беда мне с этим пассажиром. Через него и я подбился. Широко шагнешь -
он уже на рысь переходит, вот и изволь к такому пехотинцу приноравливаться.
Там, где мне надо раз шагнуть, — я три раза шагаю, так и идем с ним
враздробь, как конь с черепахой. А тут ведь за ним глаз да глаз нужен. Чуть
отвернешься, а он уже по лужине бредет или леденику отломит и сосет вместо
конфеты. Нет, не мужчинское это дело с такими пассажирами путешествовать, да
еще походным порядком. — Он помолчал немного, потом спросил: — А ты что же,
браток, свое начальство ждешь?
Мне было неудобно разуверять его в том, что я не шофер, и я ответил:
— Приходится ждать.
— С той стороны подъедут?
— Да.
— Не знаешь, скоро ли подойдет лодка?
— Часа через два.
— Порядком. Ну что ж, пока отдохнем, спешить мне некуда. А я иду мимо,
гляжу: свой брат-шофер загорает. Дай, думаю, зайду, перекурим вместе.
Одному-то и курить, и помирать тошно. А ты богато живешь, папироски куришь.
Подмочил их, стало быть? Ну, брат, табак моченый, что конь леченый, никуда
не годится. Давай-ка лучше моего крепачка закурим.
Он достал из кармана защитных летних штанов свернутый в трубку
малиновый шелковый потертый кисет, развернул его, и я успел прочитать
вышитую на уголке надпись: «Дорогому бойцу от ученицы 6-го класса
Лебедянской средней школы».
Мы закурили крепчайшего самосада и долго молчали. Я хотел было
спросить, куда он идет с ребенком, какая нужда его гонит в такую распутицу,
но он опередил меня вопросом:
— Ты что же, всю войну за баранкой?
— Почти всю.
— На фронте?
— Да.
— Ну, и мне там пришлось, браток, хлебнуть горюшка по ноздри и выше.
Он положил на колени большие темные руки, сгорбился. Я сбоку взглянул
на него, и мне стало что-то не по себе… Видали вы когда-нибудь глаза,
словно присыпанные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, что
в них трудно смотреть? Вот такие глаза были у моего случайного собеседника.
Выломав из плетня сухую искривленную хворостинку, он с минуту молча
водил ею по песку, вычерчивая какие-то замысловатые фигуры, а потом
заговорил:
— Иной раз не спишь ночью, глядишь в темноту пустыми глазами и думаешь:
«За что же ты, жизнь, меня так покалечила? За что так исказнила?» Нету мне
ответа ни в темноте, ни при ясном солнышке… Нету и не дождусь! — И вдруг
спохватился: ласково подталкивая сынишку, сказал: — Пойди, милок, поиграйся
возле воды, у большой воды для ребятишек всегда какая-нибудь добыча
найдется. Только, гляди, ноги не промочи!
Еще когда мы в молчании курили, я, украдкой рассматривая отца и
сынишку, с удивлением отметил про себя одно, странное на мой взгляд,
обстоятельство Мальчик был одет просто, но добротно: и в том, как сидела на
нем подбитая легкой, поношенной цигейкой длиннополая курточка, и в том, что
крохотные сапожки были сшиты с расчетом надевать их на шерстяной носок, и
очень искусный шов на разорванном когда-то рукаве курточки — все выдавало
женскую заботу, умелые материнские руки. А отец выглядел иначе: прожженный в
нескольких местах ватник был небрежно и грубо заштопан, латка на выношенных
защитных штанах не пришита как следует, а скорее наживлена широкими,
мужскими стежками; на нем были почти новые солдатские ботинки, но плотные
шерстяные носки изъедены молью, их не коснулась женская рука… Еще тогда я
подумал: «Или вдовец, или живет не в ладах с женой».
Но вот он, проводив глазами сынишку, глухо покашлял, снова заговорил, и
я весь превратился в слух.
— Поначалу жизнь моя была обыкновенная. Сак я уроженец Воронежской
губернии, с тысяча девятьсотого года рождения. В гражданскую войну был в
Красной Армии, в дивизии Киквидзе. В голодный двадцать второй год подался на
Кубань, ишачить на кулаков, потому и уцелел. А отец с матерью и сестренкой
дома померли от голода. Остался один. Родни — хоть шаром покати, — нигде,
никого, ни одной души. Ну, через год вернулся с Кубани, хатенку продал,
поехал в Воронеж. Поначалу работал в плотницкой артели, потом пошел на
завод, выучился на слесаря. Вскорости женился. Жена воспитывалась в детском
доме. Сиротка. Хорошая попалась мне девка! Смирная веселая, угодливая и
умница, не мне чета. Она с детства узнала, почем фунт лиха стоит, может, это
и сказалось на ее характере. Со стороны глядеть — не так уж она была из себя
видная, но ведь я-то не со стороны на нее глядел, а в упор. И не было для
меня красивее и желанней ее, не было на свете и не будет!
Придешь с работы усталый, а иной раз и злой, как черт. Нет, на грубое
слово она тебе не нагрубит в ответ. Ласковая, тихая, не знает, где тебя
усадить, бьется, чтобы и при малом достатке сладкий кусок тебе сготовить.
Смотришь на нее и отходишь сердцем, а спустя немного обнимешь ее, скажешь:
«Прости, милая Иринка, нахамил я тебе. Понимаешь, с работой у меня нынче не
заладилось». И опять у нас мир, и у меня покой на душе. А ты знаешь, браток,
что это означает для работы? Утром я встаю как встрепанный, иду на завод, и
любая работа у меня в руках кипит и спорится! Вот что это означает — иметь
умную жену-подругу.
Приходилось кое-когда после получки и выпивать с товарищами. Кое-когда
бывало и так, что идешь домой и такие кренделя ногами выписываешь, что со
стороны, небось, глядеть страшно. Тесна тебе улица, да и шабаш, не говоря
уже про переулки. Парень я был тогда здоровый и сильный, как дьявол, выпить
мог много, а до дому всегда добирался на своих ногах. Но случалось иной раз
и так, что последний перегон шел на первой скорости, то есть на
четвереньках, однако же добирался. И опять же ни тебе упрека, ни крика, ни
скандала. Только посмеивается моя Иринка, да и то осторожно, чтобы я спьяну
не обиделся. Разует меня и шепчет: «Ложись к стенке, Андрюша, а то сонный
упадешь с кровати». Ну, я, как куль с овсом, упаду, и все поплывет перед
глазами. Только слышу сквозь сон, что она по голове меня тихонько гладит
рукою и шепчет что-то ласковое, жалеет, значит…
Утром она меня часа за два до работы на ноги подымет, чтобы я размялся.
Знает, что на похмелье я ничего есть не буду, ну, достанет огурец соленый
или еще что-нибудь по легости, нальет граненый стаканчик водки. «Похмелись,
Андрюша, только больше не надо, мой милый». Да разве же можно не оправдать
такого доверия? Выпью, поблагодарю ее без слов, одними глазами, поцелую и
пошел на работу, как миленький. А скажи она мне, хмельному, слово поперек,
крикни или обругайся, и я бы, как бог свят, и на второй день напился. Так
бывает в иных семьях, где жена дура; насмотрелся я на таких шалав, знаю.
Вскорости дети у нас пошли. Сначала сынишка родился, через год еще две
девочки… Тут я от товарищей откололся. Всю получку домой несу, семья стала
числом порядочная, не до выпивки. В выходной кружку пива выпью и на этом
ставлю точку.
В двадцать девятом году завлекли меня машины. Изучил автодело, сел за
баранку на грузовой. Потом втянулся и уже не захотел возвращаться на завод.
За рулем показалось мне веселее. Так и прожил десять лет и не заметил, как
они прошли. Прошли как будто во сне. Да что десять лет! Спроси у любого
пожилого человека — приметил он, как жизнь прожил? Ни черта он не приметил!
Прошлое — вот как та дальняя степь в дымке. Утром я шел по ней, все было
ясно кругом, а отшагал двадцать километров, и вот уже затянула степь дымка,
и отсюда уже не отличишь лес от бурьяна, пашню от травокоса…
Работал я эти десять лет и день и ночь. Зарабатывал хорошо, и жили мы
не хуже людей. И дети радовали: все трое учились на «отлично», а
старшенький, Анатолий, оказался таким способным к математике, что про него
даже в центральной газете писали. Откуда у него проявился такой огромадный
талант к этой науке, я и сам, браток, не знаю. Только очень мне это было
лестно, и гордился я им, страсть как гордился!
За десять лет скопили мы немного деньжонок и перед войной поставили
тебе домишко об двух комнатах, с кладовкой и коридорчиком. Ирина купила двух
коз. Чего еще больше надо? Дети кашу едят с молоком, крыша над головою есть,
одеты, обуты, стало быть, все в порядке. Только построился я неловко. Отвели
мне участок в шесть соток неподалеку от авиазавода. Будь моя хибарка в
другом месте, может, и жизнь сложилась бы иначе…
А тут вот она, война. На второй день повестка из военкомата, а на
третий — пожалуйте в эшелон. Провожали меня все четверо моих: Ирина,
Анатолий и дочери — Настенька и Олюшка. Все ребята держались молодцом. Ну, у
дочерей — не без того, посверкивали слезинки. Анатолий только плечами
передергивал, как от холода, ему к тому времени уже семнадцатый, год шел, а
Ирина моя… Такой я ее за все семнадцать лет нашей совместной жизни ни разу
не видал. Ночью у меня на плече и на груди рубаха от ее слез не просыхала, и
утром такая же история… Пришли на вокзал, а я на нее от жалости глядеть не
могу: губы от слез распухли, волосы из-под платка выбились, и глаза мутные,
несмысленные, как у тронутого умом человека. Командиры объявляют посадку, а
она упала мне на грудь, руки на моей шее сцепила и вся дрожит, будто
подрубленное дерево… И детишки ее уговаривают, и я, — ничего не помогает!
Другие женщины с мужьями, с сыновьями разговаривают, а моя прижалась ко мне,
как лист к ветке, и только вся дрожит, а слова вымолвить не может. Я и
говорю ей: «Возьми же себя в руки, милая моя Иринка! Скажи мне хоть слово на
прощанье». Она и говорит, и за каждым словом всхлипывает: «Родненький мой…
Андрюша… не увидимся мы с тобой… больше… на этом… свете»…
Тут у самого от жалости к ней сердце на части разрывается, а тут она с
такими словами. Должна бы понимать, что мне тоже нелегко с ними
расставаться, не к теще на блины собрался. Зло меня тут взяло! Силой я
разнял ее руки и легонько толкнул в плечи. Толкнул вроде легонько, а сила-то
у меня! была дурачья; она попятилась, шага три ступнула назад и опять ко мне
идет мелкими шажками, руки протягивает, а я кричу ей: «Да разве же так
прощаются? Что ты меня раньше времени заживо хоронишь?!» Ну, опять обнял ее,
вижу, что она не в себе…
Он на полуслове резко оборвал рассказ, и в наступившей тишине я
услышал, как у него что-то клокочет и булькает в горле. Чужое волнение
передалось и мне. Искоса взглянул я на рассказчика, но ни единой слезинки не
увидел в его словно бы мертвых, потухших глазах. Он сидел, понуро склонив
голову, только большие, безвольно опущенные руки мелко дрожали, дрожал
подбородок, дрожали твердые губы…
— Не надо, друг, не вспоминай! — тихо проговорил я, но он, наверное, не
слышал моих слов и, каким-то огромным усилием воли поборов волнение, вдруг
сказал охрипшим, странно изменившимся голосом:
— До самой смерти, до последнего моего часа, помирать буду, а не прощу
себе, что тогда ее оттолкнул!..
Он снова и надолго замолчал. Пытался свернуть папиросу, но газетная
бумага рвалась, табак сыпался на колени. Наконец он все же кое-как сделал
крученку, несколько раз жадно затянулся и, покашливая, продолжал:
— Оторвался я от Ирины, взял ее лицо в ладони, целую, а у нее губы как
лед. С детишками попрощался, бегу к вагону, уже на ходу вскочил на подножку.
Поезд взял с места тихо-тихо; проезжать мне — мимо своих. Гляжу, детишки мои
осиротелые в кучку сбились, руками мне машут, хотят улыбаться, а оно не
выходит. А Ирина прижала руки к груди; губы белые как мел, что-то она ими
шепчет, смотрит на меня, не сморгнет, а сама вся вперед клонится, будто
хочет шагнуть против сильного ветра… Такой она и в памяти мне на всю жизнь
осталась: руки, прижатые к груди, белые губы и широко раскрытые глаза,
полные слез… По большей части такой я ее и во сне всегда вижу… Зачем я
ее тогда оттолкнул? Сердце до сих пор, как вспомню, будто тупым ножом
режут…
Формировали нас под Белой Церковью, на Украине. Дали мне ЗИС-5. На нем
и поехал на фронт. Ну, про войну тебе нечего рассказывать, сам видал и
знаешь, как оно было поначалу. От своих письма получал часто, а сам крылатки
посылал редко. Бывало, напишешь, что, мол, все в порядке, помаленьку воюем,
и хотя сейчас отступаем, но скоро соберемся с силами и тогда дадим фрицам
прикурить. А что еще можно было писать? Тошное время было, не до писаний
было. Да и признаться, и сам я не охотник был на жалобных струнах играть и
терпеть не мог этаких слюнявых, какие каждый день, к делу и не к делу, женам
и милахам писали, сопли по бумаге размазывали. Трудно, дескать, ему, тяжело,
того и гляди убьют. И вот он, сука в штанах, жалуется, сочувствия ищет,
слюнявится, а того не хочет понять, что этим разнесчастным бабенкам и
детишкам не слаже нашего в тылу приходилось. Вся держава на них оперлась!
Какие же это плечи нашим женщинам и детишкам надо было иметь, чтобы под
такой тяжестью не согнуться? А вот не согнулись, выстояли! А такой хлюст,
мокрая душонка, напишет жалостное письмо — и трудящую женщину, как рюхой под
ноги. Она после этого письма, горемыка, и руки опустит, и работа ей не в
работу. Нет! На то ты и мужчина, на то ты и солдат, чтобы все вытерпеть, все
снести, если к этому нужда позвала. А если в тебе бабьей закваски больше,
чем мужской, то надевай юбку со сборками, чтобы свой тощий зад прикрыть
попышнее, чтобы хоть сзади на бабу был похож, и ступай свеклу полоть или
коров доить, а на фронте ты такой не нужен, там и без тебя вони много!
Только не пришлось мне и года повоевать… Два раза за это время был
ранен, но оба раза по легости: один раз — в мякоть руки, другой — в ногу;
первый раз — пулей с самолета, другой — осколком снаряда. Дырявил немец мою
машину и сверху и с боков, но мне, браток, везло на первых порах.
Везло-везло, да и довезло до самой ручки… Попал я в плен под Лозовеньками
в мае сорок второго года при таком неловком случае: немец тогда здорово
наступал, и оказалась одна наша стодвадцатидвухмиллиметровая гаубичная
батарея почти без снарядов; нагрузили мою машину снарядами по самую завязку,
и сам я на погрузке работал так, что гимнастерка к лопаткам прикипала. Надо
было сильно спешить потому, что бой приближался к нам: слева чьи-то танки
гремят, справа стрельба идет, впереди стрельба, и уже начало попахивать
жареным…
Командир нашей! автороты спрашивает: «Проскочишь, Соколов?» А тут и
спрашивать нечего было. Там товарищи мои, может, погибают, а я тут чухаться
буду? «Какой разговор! — отвечаю ему. — Я должен проскочить, и баста!» -
«Ну, — говорит, — дуй! Жми на всю железку!»
Я и подул. В жизни так не ездил, как на этот раз! Знал, что не картошку
везу, что с этим грузом осторожность в езде нужна, но какая же тут может
быть осторожность, когда там ребята с пустыми руками воюют, когда дорога вся
насквозь артогнем простреливается. Пробежал километров шесть, скоро мне уже
на проселок сворачивать, чтобы пробраться к балке, где батарея стояла, а тут
гляжу — мать честная — пехотка наша и справа и слева от грейдера по чистому
полю сыплет, и уже мины рвутся по их порядкам. Что мне делать? Не
поворачивать же назад? Давлю вовсю! И до батареи остался какой-нибудь
километр, уже свернул я на проселок, а добраться до своих мне, браток, не
пришлось… Видно, из дальнобойного тяжелый положил он мне возле машины. Не
слыхал я ни разрыва, ничего, только в голове будто что-то лопнуло, и больше
ничего не помню. Как остался я живой тогда — не понимаю, и сколько времени
пролежал метрах в восьми от кювета — не соображу. Очнулся, а встать на ноги
не могу: голова у меня дергается, всего трясет, будто в лихорадке, в глазах
темень, в левом плече что-то скрипит и похрустывает, и боль во всем теле
такая, как, скажи, меня двое суток подряд били чем попадя. Долго я по земле
на животе елозил, но кое-как встал. Однако опять же ничего не пойму, где я и
что со мной стряслось. Память-то мне начисто отшибло. А обратно лечь боюсь.
Боюсь, что ляжу и больше не встану, помру. Стою и качаюсь из стороны в
сторону, как тополь в бурю.
Когда пришел в себя, опомнился и огляделся как следует, — сердце будто
кто-то плоскогубцами сжал: кругом снаряды валяются, какие я вез, неподалеку
моя машина, вся в клочья побитая, лежит вверх колесами, а бой-то, бой-то уже
сзади меня идет… Это как?
Нечего греха таить, вот тут-то у меня ноги сами собою подкосились, и я
упал как срезанный, потому что понял, что я — в плену у фашистов. Вот как
оно на войне бывает…
Ох, браток, нелегкое это дело понять, что ты не по своей воле в плену.
Кто этого на своей шкуре не испытал, тому не сразу в душу въедешь, чтобы до
него по-человечески дошло, что означает эта штука.
Ну, вот, стало быть, лежу я и слышу: танки гремят. Четыре немецких
средних танка на полном газу прошли мимо меня туда, откуда я со снарядами
выехал… Каково это было переживать? Потом тягачи с пушками потянулись,
полевая кухня проехала, потом пехота пошла, не густо, так, не больше одной
битой роты. Погляжу, погляжу на них краем глаза и опять прижмусь щекой к
земле, глаза закрою: тошно мне на них глядеть, и на сердце тошно…
Думал, все прошли, приподнял голову, а их шесть автоматчиков — вот они,
шагают метрах в ста от меня. Гляжу, сворачивают с дороги и прямо ко мне.
Идут молчаком. «Вот, — думаю, — и смерть моя на подходе». Я сел, неохота
лежа помирать, потом встал. Один из них, не доходя шагов нескольких, плечом
дернул, автомат снял. И вот как потешно человек устроен: никакой паники, ни
сердечной робости в эту минуту у меня не было. Только гляжу на него и думаю:
«Сейчас даст он по мне короткую очередь, а куда будет бить? В голову или
поперек груди?» Как будто мне это не один черт, какое место он в моем теле
прострочит.
Молодой парень, собою ладный такой, чернявый, а губы тонкие, в нитку, и
глаза с прищуром. «Этот убьет и не задумается», — соображаю про себя. Так
оно и есть: вскинул автомат — я ему прямо в глаза гляжу, молчу, а другой,
ефрейтор, что ли, постарше его возрастом, можно сказать пожилой, что-то
крикнул, отодвинул его в сторону, подошел ко мне, лопочет по-своему и правую
руку мою в локте сгибает, мускул, значит, щупает. Попробовал и говорит:
«О-о-о!» — и показывает на дорогу, на заход солнца. Топай, мол, рабочая
скотинка, трудиться на наш райх. Хозяином оказался, сукин сын!
Но чернявый присмотрелся на мои сапоги, а они у меня с виду были
добрые, показывает рукой: «Сымай». Сел я на землю, снял сапоги, подаю ему.
Он их из рук у меня прямо-таки выхватил. Размотал я портянки, протягиваю
ему, а сам гляжу на него снизу вверх. Но он заорал, заругался по-своему и
опять за автомат хватается. Остальные ржут. С тем по-мирному и отошли.
Только этот чернявый, пока дошел до дороги, раза три оглянулся на меня,
глазами сверкает, как волчонок, злится, а, чего? Будто я с него сапоги снял,
а не он с меня.
Что ж, браток, деваться мне было некуда. Вышел я на дорогу, выругался
страшным кучерявым, воронежским матом и зашагал на запад, в плен!.. А ходок
тогда из меня был никудышный, в час по километру, не больше. Ты хочешь
вперед шагнуть, а тебя из стороны в сторону качает, возит по дороге, как
пьяного. Прошел немного, и догоняет меня колонна наших пленных, из той же
дивизии, в какой я был. Гонят их человек десять немецких автоматчиков. Тот,
какой впереди колонны шел, поравнялся со мною и, не говоря худого слова,
наотмашь хлыстнул меня ручкой автомата по голове. Упади я, — и он пришил бы
меня к земле очередью, но наши подхватили меня на лету, затолкали в средину
и с полчаса вели под руки. А когда я очухался, один из них шепчет: «Боже
тебя упаси падать! Иди из последних сил, а не то убьют». И я из последних
сил, но пошел.
Как только солнце село, немцы усилили конвой, на грузовой подкинули еще
человек двадцать автоматчиков, погнали нас ускоренным маршем. Сильно
раненные наши не могли поспевать за остальными, и их пристреливали прямо на
дороге. Двое попытались бежать, а того не учли, что в лунную ночь тебя в
чистом поле черт-те насколько видно, ну, конечно, и этих постреляли. В
полночь пришли мы в какое-то полусожженное село. Ночевать загнали нас в
церковь с разбитым куполом. На каменном полу — ни клочка соломы, а все мы
без шинелей, в одних гимнастерках и штанах, так что постелить и разу нечего.
Кое на ком даже и гимнастерок не было, одни бязевые исподние рубашки. В
большинстве это были младшие командиры. Гимнастерки они посымали, чтобы их
от рядовых нельзя было отличить. И еще артиллерийская прислуга была без
гимнастерок. Как работали возле орудий растелешенные, так и в плен попали.
Ночью полил такой сильный дождь, что все мы промокли насквозь. Тут
купол снесло тяжелым снарядом или бомбой с самолета, а тут крыша вся начисто
побитая осколками, сухого места даже в алтаре не найдешь. Так всю ночь и
прослонялись мы в этой церкви, как овцы в темном котухе. Среди ночи слышу,
кто-то трогает меня за руку, спрашивает: «Товарищ, ты не ранен?» Отвечаю
ему: «А тебе что надо, браток?» Он и говорит: «Я — военврач, может быть,
могу тебе чем-нибудь помочь?» Я пожаловался ему, что у меня левое плечо
скрипит и пухнет и ужасно как болит. Он твердо так говорит: «Сымай
гимнастерку и нижнюю рубашку». Я снял все это с себя, он и начал руку в
плече прощупывать своими тонкими пальцами, да так, что я света не взвидел.
Скриплю зубами и говорю ему: «Ты, видно, ветеринар, а не людской доктор. Что
же ты по больному месту давишь так, бессердечный ты человек?» А он все
щупает и злобно так отвечает: «Твое дело помалкивать! Тоже мне, разговорчики
затеял. Держись, сейчас еще больнее будет». Да с тем как дернет мою руку, аж
красные искры у меня из глаз посыпались.
Опомнился я и спрашиваю: «Ты что же делаешь, фашист несчастный? У меня
рука вдребезги разбитая, а ты ее так рванул». Слышу, он засмеялся потихоньку
и говорит: «Думал, что ты меня ударишь с правой, но ты, оказывается, смирный
парень. А рука у тебя не разбита, а выбита была, вот я ее на место и
поставил. Ну, как теперь, полегче тебе?» И в самом деле, чувствую по себе,
что боль куда-то уходит. Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошел в
темноте, потихоньку спрашивает: «Раненые есть?» Вот что значит настоящий
доктор! Он и в плену и в потемках свое великое дело делал.
Беспокойная это была ночь. До ветру не пускали, об этом старший конвоя
предупредил, еще когда попарно загоняли нас в церковь. И, как на грех,
приспичило одному богомольному из наших выйти по нужде. Крепился-крепился
он, а потом заплакал. «Не могу, — говорит, — осквернять святой храм! Я же
верующий, я христианин! Что мне делать, братцы?» А наши, знаешь, какой
народ? Одни смеются, другие ругаются, третьи всякие шуточные советы ему
дают. Развеселил он всех нас, а кончилась эта канитель очень даже плохо:
начал он стучать в дверь и просить, чтобы его выпустили. Ну, и допросился:
дал фашист через дверь, во всю ее ширину, длинную очередь, и богомольца
этого убил, и еще трех человек, а одного тяжело ранил, к утру он скончался.
Убитых! сложили мы в одно место, присели все, притихли и призадумались:
начало-то не очень веселое… А немного погодя заговорили вполголоса,
зашептались: кто откуда, какой области, как в плен попал; в темноте товарищи
из одного взвода или знакомцы из одной роты порастерялись, начали один
одного потихоньку окликать. И слышу я рядом с собой такой тихий разговор.
Один говорит: «Если завтра, перед тем как гнать нас дальше, нас выстроят и
будут выкликать комиссаров, коммунистов и евреев, то ты, взводный, не
прячься! Из этого дела у тебя ничего не выйдет. Ты думаешь, если гимнастерку
снял, так за рядового сойдешь? Не выйдет! Я за тебя отвечать не намерен. Я
первый укажу на тебя! Я же знаю, что ты коммунист и меня агитировал вступать
в партию, вот и отвечай за свои дела». Это говорит ближний ко мне, какой
рядом со мной сидит, слева, а с другой стороны от него чей-то молодой голос
отвечает: «Я всегда подозревал, что ты, Крыжнев, нехороший человек.
Особенно, когда ты отказался вступать в партию, ссылаясь на свою
неграмотность. Но никогда я не думал, что ты сможешь стать предателем. Ведь
ты же окончил семилетку?» Тот лениво так отвечает своему взводному: «Ну,
окончил, и что из этого?» Долго они молчали, потом, по голосу, взводный тихо
так говорит: «Не выдавай меня, товарищ Крыжнев». А тот засмеялся тихонько.
«Товарищи, — говорит, — остались за линией фронта, а я тебе не товарищ, и ты
меня не проси, все равно укажу на тебя. Своя рубашка к телу ближе».
Замолчали они, а меня озноб колотит от такой подлючности. «Нет, -
думаю, — не дам я тебе, сучьему сыну, выдать своего командира! Ты у меня из
этой церкви не выйдешь, а вытянут тебя, как падлу, за ноги!» Чуть-чуть
рассвело — вижу: рядом со мной лежит на спине мордатый парень, руки за
голову закинул, а около него сидит в одной исподней рубашке, колени обнял,
худенький такой, курносенький парнишка, и очень собою бледный. «Ну, — думаю,
- не справится этот парнишка с таким толстым мерином. Придется мне его
кончать».
Тронул я его рукою, спрашиваю шепотом: «Ты — взводный?» Он ничего не
ответил, только головою кивнул. «Этот хочет тебя выдать?» — показываю я на
лежачего парня. Он обратно головою кивнул. «Ну, — говорю, — держи ему ноги,
чтобы не брыкался! Да поживей!» — а сам упал на этого парня, и замерли мои
пальцы у него на глотке. Он и крикнуть не успел. Подержал его под собой
минут несколько, приподнялся. Готов предатель, и язык набоку!
До того мне стало нехорошо после этого, и страшно захотелось руки
помыть, будто я не человека, а какого-то гада ползучего душил… Первый раз
в жизни убил, и то своего… Да какой же он свой? Он же худее чужого,
предатель. Встал и говорю взводному: «Пойдем отсюда, товарищ, церковь
велика».
Как и говорил этот Крыжнев, утром всех нас выстроили возле церкви,
оцепили автоматчиками, и трое эсэсовских офицеров начали отбирать вредных им
людей. Спросили, кто коммунисты, командиры, комиссары, но таковых не
оказалось. Не оказалось и сволочи, какая могла бы выдать, потому что и
коммунистов среди нас было чуть не половина, и командиры были, и, само
собою, и комиссары были. Только четырех и взяли из двухсот с лишним человек.
Одного еврея и трех русских рядовых. Русские попали в беду потому, что все
трое были чернявые и с кучерявинкой в волосах. Вот подходят к такому,
спрашивают: «Юде?» Он говорит, что русский, но его и слушать не хотят.
«Выходи» — и все.
Расстреляли этих бедолаг, а нас погнали дальше. Взводный, с каким мы
предателя придушили, до самой Познани возле меня держался и в первый день
нет-нет да и пожмет мне руку. В Познани нас разлучили по одной такой
причине.
Видишь, какое дело, браток, еще с первого дня задумал я уходить к
своим. Но уходить хотел наверняка. До самой Познани, где разместили нас в
настоящем лагере, ни разу не предоставился мне подходящий случай. А в
Познанском лагере вроде такой случай нашелся: в конце мая послали нас в
лесок возле лагеря рыть могилы для наших же умерших военнопленных, много
тогда нашего брата мерло от дизентерии; рою я познанскую глину, а сам
посматриваю кругом и вот приметил, что двое наших охранников сели
закусывать, а третий придремал на солнышке. Бросил я! лопату и тихо пошел за
куст… А потом — бегом, держу прямо на восход солнца…
Видать, не скоро они спохватились, мои охранники. А вот откуда у меня,
у такого тощалого, силы взялись, чтобы пройти за сутки почти сорок
километров, — сам не знаю. Только ничего у меня не вышло из моего мечтания:
на четвертые сутки, когда я был уже далеко от проклятого лагеря, поймали
меня. Собаки сыскные шли по моему следу, они меня и нашли в некошеном овсе.
На заре побоялся я идти чистым полем, а до леса было не меньше трех
километров, я залег в овсе на дневку. Намял в ладонях зерен, пожевал немного
и в карманы насыпал про запас и вот слышу собачий брех, и мотоцикл трещит…
Оборвалось у меня сердце, потому что собаки все ближе голоса подают. Лег я
плашмя и закрылся руками, чтобы они мне хоть лицо не обгрызли. Ну, добежали
и в одну минуту спустили с меня все мое рванье. Остался в чем мать родила.
Катали они меня по овсу, как хотели, и под конец один кобель стал мне на
грудь передними лапами и целится в глотку, но пока еще не трогает.
На двух мотоциклах подъехали немцы. Сначала сами били в полную волю, а
потом натравили на меня собак, и с меня только кожа с мясом полетели
клочьями. Голого, всего в крови и привезли в лагерь. Месяц отсидел в карцере
за побег, но все-таки живой… живой я остался!..
Тяжело мне, браток, вспоминать, а еще тяжелее рассказывать о том, что
довелось пережить в плену. Как вспомнишь нелюдские муки, какие пришлось
вынести там, в Германии, как вспомнишь всех друзей-товарищей, какие погибли,
замученные там, в лагерях, — сердце уже не в груди, а в глотке бьется, и
трудно становится дышать…
Куда меня только не гоняли за два года плена! Половину Германии объехал
за это время: и в Саксонии был, на силикатном заводе работал, и в Рурской
области на шахте уголек откатывал, и в Баварии на земляных работах горб
наживал, и в Тюрингии побыл, и черт-те где только не пришлось по немецкой
земле походить. Природа везде там, браток, разная, но стреляли и били нашего
брата везде одинаково. А били богом проклятые гады и паразиты так, как у нас
сроду животину не бьют. И кулаками били, и ногами топтали, и резиновыми
палками били, и всяческим железом, какое под руку попадется, не говоря уже
про винтовочные приклады и прочее дерево.
Били за то, что ты — русский, за то, что на белый свет еще смотришь, за
то, что на них, сволочей, работаешь. Били и за то, что не так взглянешь, не
так ступнешь, не так повернешься. Били запросто, для того чтобы когда-нибудь
да убить до смерти, чтобы захлебнулся своей последней кровью и подох от
побоев. Печей-то, наверное, на всех нас не хватало в Германии.
И кормили везде, как есть, одинаково: полтораста грамм эрзац-хлеба
пополам с опилками и жидкая баланда из брюквы. Кипяток — где давали, а где
нет. Да что там говорить, суди сам: до войны весил я восемьдесят шесть
килограмм, а к осени тянул уже не больше пятидесяти. Одна кожа осталась на
костях, да и кости-то свои носить было не под силу. А работу давай, и слова
не скажи, да такую работу, что ломовой лошади и то не в пору.
В начале сентября из лагеря под городом Кюстрином перебросили нас, сто
сорок два человека советских военнопленных, в лагерь Б-14, неподалеку от
Дрездена. К тому времени в этом лагере было около двух тысяч наших. Все
работали на каменном карьере, вручную долбили, резали, крошили немецкий
камень. Норма — четыре кубометра в день на душу, заметь, на такую душу,
какая и без этого чуть-чуть, на одной ниточке в теле держалась. Тут и
началось: через два месяца от ста сорока двух человек нашего эшелона
осталось нас пятьдесят семь. Это как, браток? Лихо? Тут своих не успеваешь
хоронить, а тут слух по лагерю идет, будто немцы уже Сталинград взяли и прут
дальше, на Сибирь. Одно горе к другому, да так гнут, что глаз от земли не
подымаешь, вроде и ты туда, в чужую, немецкую землю, просишься. А лагерная
охрана каждый день пьет, песни горланят, радуются, ликуют.
И вот как-то вечером вернулись мы в барак с работы. Целый день дождь
шел, лохмотья на нас хоть выжми; все мы на холодном ветру продрогли как
собаки, зуб на зуб не попадает. А обсушиться негде, согреться — то же самое,
и к тому же голодные не то что до смерти, а даже еще хуже. Но вечером нам
еды не полагалось.
Снял я с себя мокрое рванье, кинул на нары и говорю: «Им по четыре
кубометра выработки надо, а на могилу каждому из нас и одного кубометра
через глаза хватит». Только и сказал, но ведь нашелся же из своих какой-то
подлец, донес коменданту лагеря про эти мои горькие слова.
Комендантом лагеря, или, по-ихнему, лагерфюрером, был у нас немец
Мюллер. Невысокого роста, плотный, белобрысый и сам весь какой-то белый: и
волосы на голове белые, и брови, и ресницы, даже глаза у него были белесые,
навыкате. По-русски говорил, как мы с тобой, да еще на «о» налегал, будто
коренной волжанин. А матершинничать был мастер ужасный. И где он, проклятый,
только и учился этому ремеслу? Бывало, выстроит нас перед блоком — барак они
так называли, — идет перед строем со своей сворой эсэсовцев, правую руку
держит на отлете. Она у него в кожаной перчатке, а в перчатке свинцовая
прокладка, чтобы пальцев не повредить. Идет и бьет каждого второго в нос,
кровь пускает. Это он называл «профилактикой от гриппа». И так каждый день.
Всего четыре блока в лагере было, и вот он нынче первому блоку
«профилактику» устраивает, завтра второму и так далее. Аккуратный был гад,
без выходных работал. Только одного он, дурак, не мог сообразить: перед тем
как идти ему руки прикладывать, он, чтобы распалить себя, минут десять перед
строем ругается. Он матершинничает почем зря, а нам от этого легче
становится: вроде слова-то наши, природные, вроде ветерком с родной стороны
подувает… Знал бы он, что его ругань нам одно удовольствие доставляет, -
уж он по-русски не ругался бы, а только на своем языке. Лишь один мой
приятель-москвич злился на него страшно. «Когда он ругается, — говорит, — я
глаза закрою и вроде в Москве, на Зацепе, в пивной сижу, и до того мне пива
захочется, что даже голова закружится».
Так вот этот самый комендант на другой день после того, как я про
кубометры сказал, вызывает меня. Вечером приходят в барак переводчик и с ним
два охранника. «Кто Соколов Андрей?» Я отозвался. «Марш за нами, тебя сам
герр лагерфюрер требует». Понятно, зачем требует. На распыл. Попрощался я с
товарищами, все они знали, что на смерть иду, вздохнул и пошел. Иду по
лагерному двору, на звезды поглядываю, прощаюсь и с ними, думаю: «Вот и
отмучился ты, Андрей Соколов, а по-лагерному — номер триста тридцать
первый». Что-то жалко стало Иринку и детишек, а потом жаль эта утихла и стал
я собираться с духом, чтобы глянуть в дырку пистолета бесстрашно, как и
подобает солдату, чтобы враги не увидали в последнюю мою минуту, что мне с
жизнью расставаться все-таки трудно…
В комендантской — цветы на окнах, чистенько, как у нас в хорошем клубе.
За столом — все лагерное начальство. Пять человек сидят, шнапс глушат и
салом закусывают. На столе у них початая здоровенная бутыль со шнапсом,
хлеб, сало, моченые яблоки, открытые банки с разными консервами. Мигом
оглядел я всю эту жратву, и — не поверишь — так меня замутило, что за малым
не вырвало. Я же голодный, как волк, отвык от человеческой пищи, а тут
столько добра перед тобою… Кое-как задавил тошноту, но глаза оторвал от
стола через великую силу.
Прямо передо мною сидит полупьяный Мюллер, пистолетом играется,
перекидывает его из руки в руку, а сам смотрит на меня и не моргнет, как
змея. Ну, я руки по швам, стоптанными каблуками щелкнул, громко так
докладываю: «Военнопленный Андрей Соколов по вашему приказанию, герр
комендант, явился». Он и спрашивает меня: «Так что же, русс Иван, четыре
кубометра выработки — это много?» — «Так точно, — говорю, — герр комендант,
много». — «А одного тебе на могилу хватит?» — «Так точно, герр комендант,
вполне хватит и даже останется».
Он встал и говорит: «Я окажу тебе великую честь, сейчас лично
расстреляю тебя за эти слова. Здесь неудобно, пойдем во двор, там ты и
распишешься». — «Воля ваша», — говорю ему. Он постоял, подумал, а потом
кинул пистолет на стол и наливает полный стакан шнапса, кусочек хлеба взял,
положил на него ломтик сала и все это подает мне и говорит: «Перед смертью
выпей, русс Иван, за победу немецкого оружия».
Я было из его рук и стакан взял, и закуску, но как только услыхал эти
слова, — меня будто огнем обожгло! Думаю про себя: «Чтобы я, русский солдат,
да стал пить за победу немецкого оружия?! А кое-чего ты не хочешь, герр
комендант? Один черт мне умирать, так провались ты пропадом со своей
водкой!»
Поставил я стакан на стол, закуску положил и говорю: «Благодарствую за
угощение, но я непьющий». Он улыбается: «Не хочешь пить за нашу победу? В
таком случае выпей за свою погибель». А что мне было терять? «За свою
погибель и избавление от мук я выпью», — говорю ему. С тем взял стакан и в
два глотка вылил его в себя, а закуску не тронул, вежливенько вытер губы
ладонью и говорю: «Благодарствую за угощение. Я готов, герр комендант,
пойдемте, распишете меня».
Но он смотрит внимательно так и говорит: «Ты хоть закуси перед
смертью». Я ему на это отвечаю: «Я после первого стакана не закусываю».
Наливает он второй, подает мне. Выпил я и второй и опять же закуску не
трогаю, на отвагу бью, думаю: «Хоть напьюсь перед тем, как во двор идти, с
жизнью расставаться». Высоко поднял комендант свои белые брови, спрашивает:
«Что же не закусываешь, русс Иван? Не стесняйся!» А я ему свое: «Извините,
герр комендант, я и после второго стакана не привык закусывать». Надул он
щеки, фыркнул, а потом как захохочет и сквозь смех что-то быстро говорит
по-немецки: видно, переводит мои слова друзьям. Те тоже рассмеялись,
стульями задвигали, поворачиваются ко мне мордами и уже, замечаю, как-то
иначе на меня поглядывают, вроде помягче.
Наливает мне комендант третий стакан, а у самого руки трясутся от
смеха. Этот стакан я выпил врастяжку, откусил маленький кусочек хлеба,
остаток положил на стол. Захотелось мне им, проклятым, показать, что хотя я
и с голоду пропадаю, но давиться ихней подачкой не собираюсь, что у меня
есть свое, русское достоинство и гордость и что в скотину они меня не
превратили, как ни старались.
После этого комендант стал серьезный с виду, поправил у себя на груди
два железных креста, вышел из-за стола безоружный и говорит: «Вот что,
Соколов, ты — настоящий русский солдат. Ты храбрый солдат. Я — тоже солдат и
уважаю достойных противников. Стрелять я тебя не буду. К тому же сегодня
наши доблестные войска вышли к Волге и целиком овладели Сталинградом. Это
для нас большая радость, а потому я великодушно дарю тебе жизнь. Ступай в
свой блок, а это тебе за смелость», — и подает мне со стола небольшую
буханку хлеба и кусок сала.
Прижал я хлеб к себе изо всей силы, сало в левой руке держу и до того
растерялся от такого неожиданного поворота, что и спасибо не сказал, сделал
налево кругом, иду к выходу, а сам думаю: «Засветит он мне сейчас промеж
лопаток, и не донесу ребятам этих харчей». Нет, обошлось. И на этот раз
смерть мимо меня прошла, только холодком от нее потянуло…
Вышел я из комендантской на твердых ногах, а во дворе меня развезло.
Ввалился в барак и упал на цементованный пол без памяти. Разбудили меня наши
еще в потемках: «Рассказывай!» Ну, я припомнил, что было в комендантской,
рассказал им. «Как будем харчи делить?» — спрашивает мой сосед по нарам, а у
самого голос дрожит. «Всем поровну», — говорю ему. Дождались рассвета. Хлеб
и сало резали суровой ниткой. Досталось каждому хлеба по кусочку со
спичечную коробку, каждую крошку брали на учет, ну, а сала, сам понимаешь, -
только губы помазать. Однако поделили без обиды.
Вскорости перебросили нас, человек триста самых крепких, на осушку
болот, потом — в Рурскую область на шахты. Там и пробыл я до сорок
четвертого года. К этому времени наши уже своротили Германии скулу набок и
фашисты перестали пленными брезговать. Как-то выстроили нас, всю дневную
смену, и какой-то приезжий обер-лейтенант говорит через переводчика: «Кто
служил в армии или до войны работал шофером, — шаг вперед». Шагнуло нас семь
человек бывшей шоферни. Дали нам поношенную спецовку, направили под конвоем
в город Потсдам. Приехали туда, и растрясли нас всех врозь. Меня определили
работать в «Тодте» — была у немцев такая шарашкина контора по строительству
дорог и оборонительных сооружений.
Возил я на «оппель-адмирале» немца инженера в чине майора армии. Ох, и
толстый же был фашист! Маленький, пузатый, что в ширину, что в длину
одинаковый и в заду плечистый, как справная баба. Спереди у него над
воротником мундира три подбородка висят и позади на шее три толстючих
складки. На нем, я так определял, не менее трех пудов чистого жиру было.
Ходит, пыхтит, как паровоз, а жрать сядет — только держись! Целый день,
бывало, жует да коньяк из фляжки потягивает. Кое-когда и мне от него
перепадало: в дороге остановится, колбасы нарежет, сыру, закусывает и
выпивает; когда в добром духе, — и мне кусок кинет, как собаке. В руки
никогда не давал, нет, считал это для себя за низкое. Но как бы то ни было,
а с лагерем же не сравнить и понемногу стал я запохаживаться на человека,
помалу, но стал поправляться.
Недели две возил я своего майора из Потсдама в Берлин и обратно, а
потом послали его в прифронтовую полосу на строительство оборонительных
рубежей против наших. И тут я спать окончательно разучился: ночи напролет
думал, как бы мне к своим, на родину сбежать.
Приехали мы в город Полоцк. На заре услыхал я в первый раз за два года,
как громыхает наша артиллерия, и знаешь, браток, как сердце забилось?
Холостой еще ходил к Ирине на свиданья, и то оно так не стучало! Бои шли
восточнее Полоцка уже километрах в восемнадцати. Немцы в городе злые стали,
нервные, а толстяк мой все чаще стал напиваться. Днем за городом с ним
ездим, и он распоряжается, как укрепления строить, а ночью в одиночку пьет.
Опух весь, под глазами мешки повисли…
«Ну, — думаю, — ждать больше нечего, пришел мой час! И надо не одному
мне бежать, а прихватить с собою и моего толстяка, он нашим сгодится!»
Нашел в развалинах двухкилограммовую гирьку, обмотал ее обтирочным
тряпьем, на случай, если придется ударить, чтобы крови не было, кусок
телефонного провода поднял на дороге, все, что мне надо, усердно приготовил,
схоронил под переднее сиденье. За два дня перед тем как распрощался с
немцами, вечером еду с заправки, вижу, идет пьяный, как грязь, немецкий
унтер, за стенку руками держится. Остановил я машину, завел его в развалины
и вытряхнул из мундира, пилотку с головы снял. Все это имущество тоже под
сиденье сунул и был таков.
Утром двадцать девятого июня приказывает мой майор везти его за город,
в направлении Тросницы. Там он руководил постройкой укреплений. Выехали.
Майор на заднем сиденье спокойно дремлет, а у меня сердце из груди чуть не
выскакивает. Ехал я быстро, но за городом сбавил газ, потом остановил
машину, вылез, огляделся: далеко сзади две грузовых тянутся. Достал я
гирьку, открыл дверцу пошире. Толстяк откинулся на спинку сиденья,
похрапывает, будто у жены под боком. Ну, я его тюкнул гирькой в левый висок.
Он и голову уронил. Для верности я его еще раз стукнул, но убивать до смерти
не захотел. Мне его живого надо было доставить, он нашим должен был много
кое-чего порассказать. Вынул я у него из кобуры «парабеллум», сунул себе в
карман, монтировку вбил за спинку заднего сиденья, телефонный провод накинул
на шею майору и завязал глухим узлом на монтировке. Это чтобы он не свалился
на бок, не упал при быстрой езде. Скоренько напялил на себя мундир и
пилотку, ну, и погнал машину прямиком туда, где земля гудит, где бой идет.
Немецкий передний край проскакивал меж двух дзотов. Из блиндажа
автоматчики выскочили, и я нарочно сбавил ход, чтобы они видели, что майор
едет. Но они крик подняли, руками махают, мол, туда ехать нельзя, а я будто
не понимаю, подкинул газку и пошел на все восемьдесят. Пока они опомнились и
начали бить из пулеметов по машине, а я уже на ничьей земле между воронками
петляю не хуже зайца.
Тут немцы сзади бьют, а тут свои очертели, из автоматов мне навстречу
строчат. В четырех местах ветровое стекло пробили, радиатор пропороли
пулями… Но вот уже лесок над озером, наши бегут к машине, а я вскочил в
этот лесок, дверцу открыл, упал на землю и целую ее, и дышать мне нечем…
Молодой парнишка, на гимнастерке у него защитные погоны, каких я еще в
глаза не видал, первым подбегает ко мне, зубы скалит: «Ага, чертов фриц,
заблудился?» Рванул я с себя немецкий мундир, пилотку под ноги кинул и
говорю ему: «Милый ты мой губошлеп! Сынок дорогой! Какой же я тебе фриц,
когда я природный воронежец? В плену я был, понятно? А сейчас отвяжите этого
борова, какой в машине сидит, возьмите его портфель и ведите меня к вашему
командиру». Сдал я им пистолет и пошел из рук в руки, а к вечеру очутился
уже у полковника — командира дивизии. К этому времени меня и накормили, и в
банк сводили, и допросили, и обмундирование выдали, так что явился я в
блиндаж к полковнику, как и полагается, душой и телом чистый, и в полной
форме. Полковник встал из-за стола, пошел мне навстречу. При всех офицерах
обнял и говорит: «Спасибо тебе, солдат, за дорогой гостинец, какой привез от
немцев. Твой майор с его портфелем нам дороже двадцати «языков». Буду
ходатайствовать перед командованием о представлении тебя к правительственной
награде». А я от этих слов его, от ласки, сильно волнуюсь, губы дрожат, не
повинуются, только и мог из себя выдавить: «Прошу, товарищ полковник,
зачислить меня в стрелковую часть». Но полковник засмеялся, похлопал меня по
плечу: «Какой из тебя вояка, если ты на ногах еле держишься? Сегодня же
отправлю тебя в госпиталь. Подлечат тебя там, подкормят, после этого домой к
семье на месяц в отпуск съездишь, а когда вернешься к нам, посмотрим, куда
тебя определить».
И полковник, и все офицеры, какие у него в блиндаже были, душевно
попрощались со мной за руку, и я вышел окончательно разволнованный, потому
что за два года отвык от человеческого обращения. И заметь, браток, что еще
долго я, как только с начальством приходилось говорить, по привычке невольно
голову в плечи втягивал, вроде боялся, что ли, как бы меня не ударили. Вот
как образовали нас в фашистских лагерях…
Из госпиталя сразу же написал Ирине письмо. Описал все коротко, как был
в плену, как бежал вместе с немецким майором. И, скажи на милость, откуда
эта детская похвальба у меня взялась? Не утерпел-таки, сообщил, что
полковник обещал меня! к награде представить…
Две недели спал и ел. Кормили помалу, но часто, иначе, если бы давали
еды вволю, я бы мог загнуться, так доктор сказал. Набрался силенок вполне. А
через две недели куска в рот взять не мог. Ответа из дома нет, и я,
признаться, затосковал. Еда и на ум не идет, сон от меня бежит, всякие
дурные мыслишки в голову лезут… На третьей неделе получаю письмо из
Воронежа. Но пишет не Ирина, а сосед мой, столяр Иван Тимофеевич. Не дай бог
никому таких писем получать!.. Сообщает он, что еще в июне сорок второго
года немцы бомбили авиазавод и одна тяжелая бомба попала прямо в мою
хатенку. Ирина и дочери как раз были дома… Ну, пишет, что не нашли от них
и следа, а на месте хатенки — глубокая яма… Не дочитал я в этот раз письмо
до конца. В глазах потемнело, сердце сжалось в комок и никак не разжимается.
Прилег я на койку, немного отлежался, дочитал. Пишет сосед, что Анатолий во
время бомбежки был в городе. Вечером вернулся в поселок, посмотрел на яму и
в ночь опять ушел в город. Перед уходом сказал соседу, что будет проситься
добровольцем на фронт. Вот и все.
Когда сердце разлезлось и в ушах зашумела кровь, я вспомнил, как тяжело
расставалась со мною моя Ирина на вокзале. Значит, еще тогда подсказало ей
бабье сердце, что больше не увидимся мы с ней на этом свете. А я ее тогда
оттолкнул… Была семья, свой дом, все это лепилось годами, и все рухнуло в
единый миг, остался я один. Думаю: «Да уж не приснилась ли мне моя
нескладная жизнь?» А ведь в плену я почти каждую ночь, про себя, конечно, и
с Ириной, и с детишками разговаривал, подбадривал их, дескать, я вернусь,
мои родные, не горюйте обо мне, я крепкий, я выживу, и опять мы будем все
вместе… Значит, я два года с мертвыми разговаривал?!
Рассказчик на минуту умолк, а потом сказал уже иным, прерывистым и
тихим голосом:
— Давай, браток, перекурим, а то меня что-то удушье давит.
Мы закурили. В залитом полой водою лесу звонко выстукивал дятел. Все
так же лениво шевелил сухие сережки на ольхе теплый ветер; все так же,
словно под тугими белыми парусами, проплывали в вышней синеве облака, но уже
иным показался мне в эти минуты скорбного молчания безбрежный мир,
готовящийся к великим свершениям весны, к вечному утверждению живого в
жизни.
Молчать было тяжело, и я спросил:
— Что же дальше?
— Дальше-то? — нехотя отозвался рассказчик. — Дальше получил я от
полковника месячный отпуск, через неделю был в Воронеже. Пешком дотопал до
места, где когда-то семейно жил. Глубокая воронка, налитая ржавой водой,
кругом бурьян по пояс… Глушь, тишина кладбищенская. Ох, и тяжело же было
мне, браток! Постоял, поскорбел душою и опять пошел на вокзал. И часу
оставаться там не мог, в этот же день уехал обратно в дивизию.
Но месяца через три и мне блеснула радость, как солнышко из-за тучи:
нашелся Анатолий. Прислал письмо мне на фронт, видать, с другого фронта.
Адрес мой узнал от соседа, Ивана Тимофеевича. Оказывается, попал он поначалу
в артиллерийское училище; там-то и пригодились его таланты к математике.
Через год с отличием закончил училище, пошел на фронт и вот уже пишет, что
получил звание капитана, командует батареей «сорокапяток», имеет шесть
орденов и медали. Словом, обштопал родителя со всех концов. И опять я
возгордился им ужасно! Как ни крути, а мой родной сын — капитан и командир
батареи, это не шутка! Да еще при таких орденах. Это ничего, что отец его на
«студебеккере» снаряды возит и прочее военное имущество. Отцово дело
отжитое, а у него, у капитана, все впереди.
И начались у меня по ночам стариковские мечтания: как война кончится,
как я сына женю и сам при молодых жить буду, плотничать и внучат нянчить.
Словом, всякая такая стариковская штука. Но и тут получилась у меня полная
осечка. Зимою наступали мы без передышки, и особо часто писать друг другу
нам было некогда, а к концу войны, уже возле Берлина, утром послал Анатолию
письмишко, а на другой день получил ответ. И тут я понял, что подошли мы с
сыном к германской столице разными путями, но находимся один от одного
поблизости. Жду не дождусь, прямо-таки не чаю, когда мы с ним свидимся. Ну и
свиделись… Аккурат девятого мая, утром, в День Победы, убил моего Анатолия
немецкий снайпер…
Во второй половине дня вызывает меня командир роты. Гляжу, сидит у него
незнакомый мне артиллерийский подполковник. Я вошел в комнату, и он встал,
как перед старшим по званию. Командир моей роты говорит: «К тебе, Соколов»,
- а сам к окну отвернулся. Пронизало меня, будто электрическим током, потому
что почуял я недоброе. Подполковник подошел ко мне и тихо говорит: «Мужайся,
отец! Твой сын, капитан Соколов, убит сегодня на батарее. Пойдем со мной!»
Качнулся я, но на ногах устоял. Теперь и то как сквозь сон вспоминаю,
как ехал вместе с подполковником на большой машине, как пробирались по
заваленным обломками улицам, туманно помню солдатский строй и обитый красным
бархатом гроб. А Анатолия вижу вот как тебя, браток. Подошел я к гробу. Мой
сын лежит в нем и не мой. Мой — это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка,
с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый
мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в
неизвестную мне далекую даль. Только в уголках губ так навеки и осталась
смешинка прежнего сынишки, Тольки, какого я когда-то знал… Поцеловал я его
и отошел в сторонку. Подполковник речь сказал. Товарищи-друзья моего
Анатолия слезы вытирают, а мои невыплаканные слезы, видно, на сердце
засохли. Может, поэтому оно так и болит?..
Похоронил я в чужой, немецкой земле последнюю свою радость и надежду,
ударила батарея моего сына, провожая своего командира в далекий путь, и
словно что-то во мне оборвалось… Приехал я в свою часть сам не свой. Но
тут вскорости меня демобилизовали. Куда идти? Неужто в Воронеж? Ни за что!
Вспомнил, что в Урюпинске живет мой дружок, демобилизованный еще зимою по
ранению, — он когда-то приглашал меня к себе, — вспомнил и поехал в
Урюпинск.
Приятель мой и жена его были бездетные, жили в собственном домике на
краю города. Он хотя и имел инвалидность, но работал шофером в автороте,
устроился и я туда же. Поселился у приятеля, приютили они меня. Разные грузы
перебрасывали мы в районы, осенью переключились на вывозку хлеба. В это
время я и познакомился с моим новым сынком, вот с этим, какой в песке
играется.
Из рейса, бывало, вернешься в город — понятно, первым делом в чайную:
перехватить чего-нибудь, ну, конечно, и сто грамм выпить с устатка. К этому
вредному делу, надо сказать, я уже пристрастился как следует… И вот один
раз вижу возле чайной этого парнишку, на другой день — опять вижу. Этакий
маленький оборвыш: личико все в арбузном соку, покрытом пылью, грязный, как
прах, нечесаный, а глазенки — как звездочки ночью после дождя! И до того он
мне полюбился, что я уже, чудное дело, начал скучать по нем, спешу из рейса
поскорее его увидать. Около чайной он и кормился — кто что даст.
На четвертый день прямо из совхоза, груженный хлебом, подворачиваю к
чайной. Парнишка мой там сидит на крыльце, ножонками болтает и, по всему
видать, голодный. Высунулся я в окошко, кричу ему: «Эй, Ванюшка! Садись
скорее на машину, прокачу на элеватор, а оттуда вернемся сюда, пообедаем».
Он от моего окрика вздрогнул, соскочил с крыльца, на подножку вскарабкался и
тихо так говорит: «А вы откуда знаете, дядя, что меня Ваней зовут?» И
глазенки широко раскрыл, ждет, что я ему отвечу. Ну, я ему говорю, что я,
мол, человек бывалый и все знаю.
Зашел он с правой стороны, я дверцу открыл, посадил его рядом с собой,
поехали. Шустрый такой парнишка, а вдруг чего-то притих, задумался и нет-нет
да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет.
Такая мелкая птаха, а уже научилась вздыхать. Его ли это дело? Опрашиваю:
«Где же твой отец, Ваня?» Шепчет: «Погиб на фронте». — «А мама?» — «Маму
бомбой убило в поезде, когда мы ехали». — «А откуда вы ехали?» — «Не знаю,
не помню…» — «И никого у тебя тут родных нету?» — «Никого». — «Где же ты
ночуешь?» — «А где придется».
Закипела тут во мне горючая слеза, и сразу я решил: «Не бывать тому,
чтобы нам порознь пропадать! Возьму его к себе в дети». И сразу у меня на
душе стало легко и как-то светло. Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю:
«Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?» Он и спросил, как выдохнул: «Кто?» Я
ему и говорю так же тихо: «Я — твой отец».
Боже мой, что тут произошло! Кинулся он ко мне на шею, целует в щеки, в
губы, в лоб, а сам, как свиристель, так звонко и тоненько кричит, что даже в
кабинке глушно: «Папка родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь! Все
равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!» Прижался ко мне и
весь дрожит, будто травинка под ветром. А у меня в глазах туман, и тоже
всего дрожь бьет, и руки трясутся… Как я тогда руля не упустил, диву можно
даться! Но в кювет все же нечаянно съехал, заглушил мотор. Пока туман в
глазах не прошел, — побоялся ехать, как бы на кого не наскочить. Постоял так
минут пять, а сынок мой все жмется ко мне изо всех силенок, молчит,
вздрагивает. Обнял я его правой рукою, потихоньку прижал к себе, а левой
развернул машину, поехал обратно, на свою квартиру. Какой уж там мне
элеватор, тогда мне не до элеватора было.
Бросил машину возле ворот, нового своего сынишку взял на руки, несу в
дом. А он как обвил мою шею ручонками, так и не оторвался до самого места.
Прижался своей щекой к моей небритой щеке, как прилип. Так я его и внес.
Хозяин и хозяйка в аккурат дома были. Вошел я, моргаю им обоими глазами,
бодро так говорю: «Вот и нашел я своего Ванюшку! Принимайте нас, добрые
люди!» Они, оба мои бездетные, сразу сообразили, в чем дело, засуетились,
забегали. А я никак сына от себя не оторву. Но кое-как уговорил. Помыл ему
руки с мылом, посадил за стол. Хозяйка щей ему в тарелку налила, да как
глянула, с какой он жадностью ест, так и залилась слезами. Стоит у печки,
плачет себе в передник. Ванюшка мой увидал, что она плачет, подбежал к ней,
дергает ее за подол и говорит: «Тетя, зачем же вы плачете? Папа нашел меня
возле чайной, тут всем радоваться надо, а вы плачете». А той — подай бог,
она еще пуще разливается, прямо-таки размокла вся!
После обеда повел я его в парикмахерскую, постриг, а дома сам искупал в
корыте, завернул в чистую простыню. Обнял он меня и так на руках моих и
уснул. Осторожно положил его на кровать, поехал на элеватор, сгрузил хлеб,
машину отогнал на стоянку — и бегом по магазинам. Купил ему штанишки
суконные, рубашонку, сандали и картуз из мочалки. Конечно, все это оказалось
и не по росту, и качеством никуда не годное. За штанишки меня хозяйка даже
разругала. «Ты, — говорит, — с ума спятил, в такую жару одевать дитя в
суконные штаны!» И моментально — швейную машинку на стол, порылась в
сундуке, а через час моему Ванюшке уже сатиновые трусики были готовы и
беленькая рубашонка с короткими рукавами. Спать я лег вместе с ним и в
первый раз за долгое время уснул спокойно. Однако ночью раза четыре вставал.
Проснусь, а он у меня под мышкой приютится, как воробей под застрехой,
тихонько посапывает, и до того мне становится радостно на душе, что и
словами не скажешь! Норовишь не ворохнуться, чтобы не разбудить его, но
все-таки не утерпишь, потихоньку встанешь, зажжешь спичку и любуешься на
него…
Перед рассветом проснулся, не пойму, с чего мне так душно стало? А это
сынок мой вылез из простыни и поперек меня улегся, раскинулся и ножонкой
горло мне придавил. И беспокойно с ним спать, а вот привык, скучно мне без
него. Ночью то погладишь его сонного, то волосенки на вихрах понюхаешь, и
сердце отходит, становится мягче, а то ведь оно у меня закаменело от горя…
Первое время он со мной на машине в рейсы ездил, потом понял я, что так
не годится. Одному мне что надо? Краюшку хлеба и луковицу с солью, вот и сыт
солдат на целый день. А с ним — дело другое: то молока ему надо добыть, то
яичко сварить, опять же без горячего ему никак нельзя. Но дело-то не ждет.
Собрался с духом, оставил его на попечение хозяйки, так он до вечера слезы
точил, а вечером удрал на элеватор встречать меня. До поздней ночи ожидал
там. Трудно мне с ним было на первых порах. Один раз легли спать еще
засветло, днем наморился я очень, и он — то всегда щебечет, как воробушек, а
то что-то примолчался. Спрашиваю: «Ты о чем думаешь, сынок?» А он меня
спрашивает, сам в потолок смотрит: «Папка, ты куда свое кожаное пальто дел?»
В жизни у меня никогда не было кожаного пальто! Пришлось изворачиваться: «В
Воронеже осталось», — говорю ему. «А почему ты меня так долго искал?»
Отвечаю ему: «Я тебя, сынок, и в Германии искал, и в Польше, и всю
Белоруссию прошел и проехал, а ты в Урюпинске оказался». — «А Урюпинск — это
ближе Германии? А до Польши далеко от нашего дома?» Так и болтаем с ним
перед сном.
А ты думаешь, браток, про кожаное пальто он зря спросил? Нет, все это
неспроста. Значит, когда-то отец его настоящий носил такое пальто, вот ему и
запомнилось. Ведь детская память, как летняя зарница: вспыхнет, накоротке
осветит все и потухнет. Так и у него память, вроде зарницы, проблесками
работает.
Может, и жили бы мы с ним еще с годик в Урюпинске, но в ноябре случился
со мной грех: ехал по грязи, в одном хуторе машину мою занесло, а тут корова
подвернулась, я и сбил ее с ног. Ну, известное дело, бабы крик подняли,
народ сбежался, и автоинспектор тут как тут. Отобрал у меня шоферскую
книжку, как я ни просил его смилостивиться. Корова поднялась, хвост задрала
и пошла скакать по переулкам, а я книжки лишился. Зиму проработал плотником,
а потом списался с одним приятелем, тоже сослуживцем, — он в вашей области,
в Кашарском районе, работает шофером, — и тот пригласил меня к себе. Пишет,
что, мол, поработаешь полгода по плотницкой части, а там в нашей области
выдадут тебе новую книжку. Вот мы с сынком и командируемся в Кашары походным
порядком.
Да оно, как тебе сказать, и не случись у меня этой аварии с коровой, я
все равно подался бы из Урюпинска. Тоска мне не дает на одном месте долго
засиживаться. Вот уже когда Ванюшка мой подрастет и придется определять его
в школу, тогда, может, и я угомонюсь, осяду на одном месте. А сейчас пока
шагаем с ним по русской земле.
— Тяжело ему идти, — сказал я.
— Так он вовсе мало на своих ногах идет, все больше на мне едет. Посажу
его на плечи и несу, а захочет промяться, — слезает с меня и бегает сбоку
дороги, взбрыкивает, как козленок. Все это, браток, ничего бы, как-нибудь мы
с ним прожили бы, да вот сердце у меня раскачалось, поршня надо менять…
Иной раз так схватит и прижмет, что белый свет в глазах меркнет. Боюсь, что
когда-нибудь во сне помру и напугаю своего сынишку. А тут еще одна беда:
почти каждую ночь своих покойников дорогих во сне вижу. И все больше так,
что я — за колючей проволокой, а они на воле, по другую сторону…
Разговариваю обо всем и с Ириной, и с детишками, «о только хочу проволоку
руками раздвинуть, — они уходят от меня, будто тают на глазах… И вот
удивительное дело: днем я всегда крепко себя держу, из меня ни «оха», ни
вздоха не выжмешь, а ночью проснусь, и вся подушка мокрая от слез…
В лесу послышался голос моего товарища, плеск весла по воде.
Чужой, но ставший мне близким человек поднялся, протянул большую,
твердую, как дерево, руку:
— Прощай, браток, счастливо тебе!
— И тебе счастливо добраться до Кашар.
— Благодарствую. Эй, сынок, пойдем к лодке.
Мальчик подбежал к отцу, пристроился справа и, держась за полу
отцовского ватника, засеменил рядом с широко шагавшим мужчиной.
Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края
военным ураганом невиданной силы… Что-то ждет их впереди? И хотелось бы
думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит и около
отцовского плеча вырастет тот, ко торый, повзрослев, сможет все вытерпеть,
все преодолеть на своем пути, если к этому позовет его Родина.
С тяжелой грустью смотрел я им вслед… Может быть, все и обошлось бы
благополучно при нашем расставании, но Ванюшка, отойдя несколько шагов и
заплетая куцыми ножками, повернулся на ходу ко мне лицом, помахал розовой
ручонкой. И вдруг словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я
поспешно отвернулся. Нет, не только во сне плачут пожилые, поседевшие за
годы войны мужчины. Плачут они и наяву. Тут главное — уметь вовремя
отвернуться. Тут самое главное — не ранить сердце ребенка, чтобы он не
увидел, как бежит по твоей щеке жгучая и скупая мужская слеза…

1956-1957

В официальной политике памяти ФРГ, определяемой государственными институтами, СМИ и большей частью научного сообщества, националсоциалистический геноцид еврейского народа занимает с конца 1970-х годов более значимое место, чем Вторая мировая война, и в частности война на уничтожение против Советского Союза¹. Советские граждане, ставшие жертвами этой войны (по последним подсчетам, речь идет о 27 миллионах убитых, среди них 13 миллионов мирных жителей²), не являются частью немецкой «культуры памяти» и политической культуры. В речах, произносимых ежегодно 27 января в «День памяти жертв национал-социализма», присутствует прочный набор жертв нацизма: евреи (при этом речь идет, как правило, исключительно о тех евреях, что стали жертвами организованного уничтожения в лагерях смерти, и о немецких евреях, но не о жертвах гетто, карательных отрядов и вермахта на оккупированных территориях СССР и других государств Восточной Европы, составивших около 40% всех жертв геноцида евреев), цыгане, люди с психическими и физическими недостатками, политические противники режима, гомосексуалисты. Три с половиной миллиона советских военнопленных, умерших от голода в нацистских лагерях, более одного миллиона жителей Ленинграда, погибших во время блокады, а также миллионы советских граждан, ставших жертвами войны на уничтожение, в этих речах не упоминаются³.

Однако в неофициальном, личном восприятии большинства немцев именно война на Восточном фронте — так называемый «Русский поход» — остается центральным событием Второй мировой войны. Это не удивительно, принимая во внимание тот факт, что Восточный фронт был главным театром военных действий, на котором почти каждая немецкая семья потеряла кого-нибудь из близких⁴. В сравнении с этим геноцид евреев был и остается скорее «чужим» горем.

В Западной Германии восприятие войны против Советского Союза находилось долгое время в непосредственной зависимости от политики ориентации на Запад, в первую очередь на США, и от идеологии антикоммунизма первых послевоенных десятилетий. Жертвами войны считались прежде всего немцы: мирные жители, пострадавшие от бомбежек союзников, немецкие военнопленные, все еще находившиеся в Советском Союзе, немецкие переселенцы из восточных районов бывшего Рейха (которых в Германии принято называть «изгнанными»), а также немецкие женщины, ставшие жертвами насилия со стороны союзнических войск. В политической программе Конрада Аденауэра важное место занимали немецкие военнопленные в СССР и переселенцы из бывших восточных территорий Рейха — тема изнасилований была слишком деликатной, чтобы стать публичной, а бомбежки союзников, ставших после войны главными партнерами Западной Германии, предпочитали не упоминать. В этом контексте война против СССР стала символом страданий солдат вермахта, именно с этими страданиями ассоциировалось центральное в немецком восприятии событие войны — поражение под Сталинградом. В итоге возник миф об армии, которая была побеждена и стала жертвой политического и идеологического злоупотребления со стороны преступного руководства, но все же выполнила до конца свой воинский долг и осталась «чистой», незапятнанной⁵. Этот образ «чистого вермахта» создавался в 1950—1960-е годы благодаря огромному количеству мемуаров бывших генералов вермахта⁶, апологетической историографии⁷ и не в последнюю очередь — художественнойлитературе.

Так называемый «Русский поход» практически сразу стал важнейшей темой немецкой прозы о Второй мировой войне⁸. Большая часть этих военных романов была опубликована в 1950—1960-х годах; их авторы не просто описывали события прошедшей войны, но рассматривали их, как правило, сквозь призму послевоенного противостояния двух враждебных блоков — «коммунистического» и «демократического». Изображение войны против СССР попало в жернова политических коллизий и с годами все больше становилось отражением настроений холодной войны.

Большинство авторов в Западной Германии (в том числе и члены антифашистской «группы 47», сделавшие немало для преодоления нацистского прошлого в ФРГ) ставили в центр своих повествований о войне страдания немецкого солдата, не очень задумываясь об общеисторическом контексте. Жертвы войны с советской стороны обычно не упоминаются, а описания России и русских не выходят за рамки стереотипов⁹. Несмотря на то что действие большинства этих романов происходит на Восточном фронте, преступления против гражданского населения на оккупированной территории СССР обходятся в них молчанием. В таком замалчивании прослеживается имплицитная преемственность с идеологией национал-социалистов, видевших в войне с Советским Союзом крестовый поход Западной Европы против большевизма и оправдывавших ее как необходимую и оборонительную. Это представление о сути «Русского похода» пережило войну и нашло новое применение ввиду идеологических потребностей холодной войны. Роман Фритца Вёсса «Собаки, хотите жить вечно?», опубликованный в 1958 году и позднее с большим успехом экранизированный, можно рассматривать в качестве обобщенного взгляда на войну, господствовавшего в послевоенной Западной Германии¹⁰. Вёсс показывает немецких солдат, отправленных командованием под Сталинград, где они терпят лишения и либо погибают, либо попадают в советский плен, который изображается как настоящий ад. Действие романа разворачивается в 1942 году, и автор не задается вопросом, почему немецкая армия вообще оказалась под Сталинградом.

Роман Генриха Бёлля «Где ты был, Адам?» (1949), как и многие другие произведения так называемой «литературы руин», до сих пор критикуют за его политическую и историческую близорукость¹¹. Немецкий солдат у Бёлля по своей сути — «хороший» человек, которым злоупотребили старшие по званию. Мир в романе разделен на тех, кто «наверху» и кому хорошо живется при любом режиме, и тех, кто «внизу», которых пинают и с которыми автор солидарен. «Мы» — это «хорошие немцы», а нацисты — это «другие», «они». Война по большей части состоит из ничегонеделания. Складывается впечатление, что немецкий солдат ни разу не употребил по назначению свое оружие. Действие романа происходит в лазарете, в поезде, на котором солдат как беспомощное пушечное мясо отправляют на фронт, или в пивной, где они пытаются забыть военную действительность. Если речь иногда и заходит о военных действиях, то стреляют, как правило, в персонажей Бёлля, в то время как они сами ни разу не берутся за оружие. Название романа — «Где ты был, Адам?» — звучит как вопрос о личной ответственности, а ответ — «Я был на войне» — может быть истолкован как бегство от нее.

Роман Эриха Марии Ремарка «Время жить и время умирать» (1954) — уникальное явление в немецкой послевоенной литературе по ясности авторской позиции в отношении вопроса об ответственности за развязывание войны и осознании вины за совершенные германской армией преступления на Восточном фронте. Роман открывается сценой расстрела советских партизан солдатами вермахта, и те страдания, которые главный герой Эрнст Грэбер переживает на фронте и в своем разрушенном союзниками родном городе, стоят под знаком этого военного преступления. Ремарк без обиняков представил Советский Союз как жертву германской агрессии. Тем самым он затронул болезненную в ФРГ тему, и его книга была подвергнута цензуре со стороны издателя Йозефа Каспара Витча. Все указания на массовые убийства евреев за линией фронта или изнасилования женщин перед экзекуциями были вычеркнуты; примеры применения на практике национал-социалистической политики в отношении коммунистов и «славянских недочеловеков» отсутствовали в кёльнском издании романа 1954 года.

Переломным моментом в процессе «преодоления прошлого» в ФРГ стали студенческие волнения конца 1960-х годов. Но и так называемых «шестидесятников»¹² интересовал прежде всего вопрос преемственности кадров и «фашизоидных структур» внутри ФРГ, переживших Третий рейх, а не война на уничтожение, которая велась в Восточной Европе. Вилли Брандт в своей телевизионной речи по поводу подписания договора между ФРГ и СССР в Москве в 1970 году не нашел слов примирения по отношению к советскому народу, подобных символическому коленопреклонению перед памятником узникам Варшавского гетто. И даже в 1985 году во время «спора историков» представители консервативного крыла в очередной раз указывали на «невиновного немецкого солдата на Восточном фронте, пострадавшего ради защиты женщин и детей от азиатского варварства»¹³.

В литературе этого периода война против СССР перестала играть главную роль. Исключением стал роман «Групповой портрет с дамой» (1971) Генриха Бёлля, в котором тема войны на Восточном фронте затрагивается косвенно. В центре повествования находится любовная связь между главной героиней Лени Пфайфер и советским военнопленным Борисом Колтовским. К моменту публикации романа в 1971 году, в атмосфере напряженных отношений между двумя блоками, выбор главным героем советского военнопленного был воспринят как провокация. Одним из первых в ФРГ Бёлль обратил внимание на судьбу военнопленных и угнанных на принудительные работы советских граждан. «Групповой портрет с дамой» стал выражением идеи примирения с Советским Союзом, не случайно центральное место в романе занимает любовь Лени и Бориса. Борис интересуется немецкой литературой и выступает против нацистов, а славист доктор Шольсдорф является защитником русской классики и противником нацизма. Бёлль был уверен, что взаимопонимание возможно и что литература играет в процессе примирения важную роль.

В западногерманской послевоенной литературе наблюдается тем не менее следующий парадокс: в произведениях, которые считаются образцами разработки темы нацизма, война редко присутствует, как, например, в романах Гюнтера Грасса, Зигфрида Ленца или Кристы Вольф. Она остается «за кадром», является своего рода занавесом, перед которым разворачиваются другие драмы. Историк Ян Бурума назвал «Жестяной барабан» Грасса «самой знаменитой художественной хроникой Второй мировой войны»¹⁴. Что довольно странно, поскольку в «военной хронике» сама война практически не упоминается. В романах о национал-социализме война на уничтожение второстепенна, в то время как в романах о войне зачастую отсутствует тема нацистской идеологии.

В ГДР войне против СССР, напротив, уделялось особое внимание. По отношению к СССР ГДР взяла на себя полную материальную и частично моральную ответственность, насколько это было возможно в рамках антифашистского мифа, лежащего в основе образования ГДР как самостоятельного государства. Ответственных за военные преступления, согласно официальной риторике, следовало, однако, искать исключительно в Западной Германии. Восточный фронт понимался как «главнейший фронт военной классовой борьбы», а советский плен — как первый этап на пути выработки антифашистских убеждений и установления дружеских отношений между немецким и советским народами. Тема «перевоспитания» в советском лагере для военнопленных была очень популярна в литературе ГДР, в качестве примера можно привести роман Херберта Отто «Ложь» (1956), в котором автор описал преображение своей личности в советском лагере для военнопленных на Урале. Несмотря на радикальное осуждение идеологии национал-социализма, подобные романы только в очень редких случаях соответствовали реальному жизненному опыту его читателей.

Вплоть до 1990-х годов, вопреки активной просветительской деятельности историков, война на Восточном фронте оставалась в Германии темой, не обсуждаемой широкой общественностью. Только после показа выставки Гамбургского института социальных исследований «Преступления вермахта», которую в 1995 и 1999 годах в Германии и Австрии увидели около миллиона посетителей, война на Восточном фронте стала темой публичных дискуссий. Выставка «Преступления вермахта» положила конец многолетнему молчанию о характере войны против Советского Союза и поставила под сомнение легенду о «чистом» вермахте. Сразу же после закрытия выставки на книжных прилавках появилось немалое количество литературных произведений, в которых либо напрямую, либо косвенно затрагивалась война на Восточном фронте. Как правило, авторы рассказывали о войне с личной, биографической точки зрения, задаваясь вопросом о роли членов своей семьи в событиях прошлого. Поэтому есть смысл поставить вопрос, каким образом дискуссии вокруг выставки «Преступления вермахта» сказались на отношении к событиям войны немецких авторов. В этой статье я бы хотела затронуть этот вопрос на примере образов «своего» и «чужого», которые присутствуют в новых произведениях о войне. Каким образом описываются Россия и русские? Каким образом представлены «свои» и «чужие» страдания? Как определяется авторами личная ответственность на войне? Для анализа мною выбраны четыре романа, в которых идет речь о «Русском походе». Выбор этот, как и любое субъективное решение, произволен, но тем не менее можно говорить о некоей «репрезентативной выборке»: авторы принадлежат к разным поколениям, у них разные политические убеждения¹⁵, и они составляют «срез» немецкого литературного ландшафта.

Можно предположить, что выставка «Преступления вермахта» и связанные с ней дискуссии привели к тому, что в литературе появилось сочувствие по отношению к советским жертвам войны и заново был поставлен вопрос об ответственности немецкой армии за преступления по отношению к гражданскому населению и военнопленным, что стало бы новым этапом в освящении темы войны немецкими авторами. Это предположение я хотела бы проверить на основе анализа указанных произведений.

УВЕ ТИММ: «НА ПРИМЕРЕ БРАТА»

Книга Уве Тимма «На примере брата», написанная от первого лица, относится к жанру документальной, автобиографической прозы. Ее особенность — присутствие автора внутри повествования, от его лица ведется рассказ об истории семьи, для которой война на Восточном фронте имела центральной значение. Старший брат Тимма, Карл-Хайнц, в 18 лет добровольно записался в элитную часть ваффен-СС и участвовал в важных сражениях на Восточном фронте — битве на Курской дуге и битве за Харьков. Он умер в октябре 1943 года в полевом госпитале от тяжелого ранения и был похоронен на немецком военном кладбище на Украине. От него остался дневник, который вместе с другими личными вещами был отправлен его матери в Германию. Все это хранилось ею в картонной коробке, как своего рода «дух» прошлого, и только после смерти матери и сестры Уве Тимм решился выпустить этого своеобразного «джинна» из бутылки. Война в книге Тимма — это частное дело, история одной семьи, но для автора эта история имеет собирательный, «образцовый» характер, отсюда и само название книги — «На примере брата».

Краткие, состоящие всего лишь из нескольких ключевых слов заметки в дневнике Карла-Хайнца дают представление о «нормальной жестокости» — или «жестокой нормальности» — войны на Восточном фронте: «Прочесываем местность. Много трофеев! Потом снова вперед»¹⁶. На следующий день Карл-Хайнц отмечает: «Сутки отдыха, большая облава на вшей, и снова вперед на Онельду»¹⁷. Автор задается вопросом, какие возможные ужасы войны могут скрываться за этими намеками и не является ли «облава на вшей» чем-то более серьезным, чем борьба с надоедливыми паразитами. Многочисленные попытки чтения дневника брата Тимм каждый раз вынужден прерывать на следующей фразе: «Заняли плацдарм над Донцом. 75 м от меня Иван курит сигареты, отличная мишень, пожива для моего МГ»¹⁸. «Иван» для брата Тимма — это некая абстракция, «не(до)человек», мишень. В книге же мы наблюдаем интересный процесс «воображения», своего рода «преображения»: Тимм описывает то, что его брат опускает. Он наделяет абстрактного врага человеческими чертами и пытается проникнуть в душу этого «Ивана», что для его брата было абсолютно невозможным.

Отличная мишень, пожива для моего МГ: это русский солдат, быть может, его ровесник. Молодой парень, только что закуривший сигарету, — первая затяжка, потом выдох, блаженный вкус дыма, который сейчас тоненькой струйкой тянется вверх от сигареты, предвкушение следующей затяжки. О чем он думал, этот парень? О том, что скоро ему сменяться? О чае, краюшке хлеба, о своей девушке, о матери с отцом? Облачко дыма, предательски расползающееся в пропитанном влагой воздухе, клочья талого снега, талая вода в окопах, первый нежный пушок зелени на лугах. О чем он думал, этот русский, этот Иван, в ту секунду? Пожива для моего МГ¹⁹.

Тимм детально реконструирует сцену расстрела киевских евреев в Бабьем Яру: люди в панике; женщины, вынужденные раздеваться догола перед смертью, безуспешно пытающиеся спрятать своих младенцев в куче брошенного белья. Таким образом, автор вносит в свое повествование то, на что его брат не был способен, — сочувствие, сопереживание. Разрушение русских деревень брат Тимма описывает как нечто само собой разумеющееся: «Разбираем печки в русских домах, чиним дорогу»²⁰. А рядом с этим предложением — его возмущение разрушением союзниками родного Гамбурга, которое Уве Тимм сразу же комментирует: «Но ведь эта разборка печей равносильна разрушению жилища. Что говорили им жители? Может, они плакали? В отчаянии пытались объяснить немцам, каково им будет зимовать без печек? А он записывает это просто так, ни на секунду не усматривая связи между разрушенными домами на Украине и разбомбленными домами в Гамбурге»²¹. Рассказчик не скрывает своей растерянности перед лицом отсутствия какого бы то ни было чувства сострадания в заметках брата, который делает различие «между тем, что гуманно дома, в Гамбурге, и тем, что гуманно здесь, в России»: «Уничтожение мирного населения здесь — это нормальные будни, даже не стоит упоминания, зато там это убийство»²².

Тимм не ищет каких-либо смягчающих обстоятельств для своего брата. Он хорошо осведомлен о состоянии исторической науки и использует свои знания, чтобы не отделять интерпретацию дневниковых записей и рассказы своих родителей от исторического контекста. Тем самым он разрушает многие мифы, существовавшие в его семье, например миф о невозможности не выполнить приказ, о «необходимости подчиниться приказу» («Befehlsnotstand»). Он цитирует историка Кристофера Браунинга, который в своей книге «Самые обычные люди: 101-й резервный полицейский батальон и “Окончательное решение еврейского вопроса в Польше”» доказывает, что за невыполнение приказа в рядах вермахта на Восточном фронте не следовало никаких дисциплинарных наказаний и что военнослужащие не принуждались участвовать в казнях гражданских лиц.

Тимм подвергает анализу послевоенное восприятие «Русского похода» в Западной Германии. Самих себя большинство немцев считали жертвами — военных действий союзников, нацистской верхушки, в то время как русские в этих послевоенных рассказах представали преступниками, насильниками и убийцами.

Русские по-прежнему были всего лишь врагами — теми, кто насиловал немецких женщин, сгонял немцев с родных земель, до сих пор морил голодом немецких военнопленных, и никто особо не задумывался над вопросами о вине, о первопричинах и временной последовательности зверств. Сами-то что, сами-то мы только по приказу²³.

Тимм вспоминает, что в семье нередко звучали истории о том, как «русские» заминировали и взорвали дома в Киеве перед отступлением. Этот рассказ всегда звучал как подтверждение особого коварства русских. Автор сразу же обращает внимание на то, что в этих рассказах никогда не упоминался Бабий Яр и не ставился вопрос об ответственности за войну, которая велась на уничтожение евреев, славян и большевизма. Тимм документирует все те средства, которыми пользовались немцы для оправдания своих действий — или бездействий — во время войны. «А они потом в лагере все равно бы с голоду подохли», — говорит один из сотрудников фирмы отца Тимма, Крузе, в оправдание тому, что он расстрелял двух русских военнопленных²⁴. В устах Крузе эти слова звучат как оправдание, для Тимма же и его читателей за ними скрывается доказательство вины: тот факт, что лагеря для советских военнопленных были лагерями смерти, из которых большинство не вернулись живыми, был известен и немецким военнослужащим, и гражданскому населению. Ничего возмутительного в этом они не видели. О страшных, нечеловеческих реалиях лагеря для советских военнопленных Тимм слышал и от своего отца: однажды тот наблюдал, как часовые выстрелом снесли полчерепа пытавшемуся бежать советскому военнопленному, а его товарищи по несчастью набросились на него, чтобы есть еще дымящиеся мозги — таким был голод в этих «лагерях», где даже бараков не было, а люди выживали в ими же самими вырытых ямах.

В своей книге Уве Тимм показывает, каким образом война с ее двумя большими личными катастрофами — «сын погиб, дом сгорел» — продолжала жить в его семье. Примечательно, что он вводит в свое повествование жертв войны с «другой стороны» — русских, евреев, украинцев — и тем самым заполняет пробел, существовавший в семейной памяти о войне. Он не упускает из внимания исторический контекст, а потому его нельзя упрекнуть в одностороннем изложении фактов. «Это из сегодняшего дня протягиваются в прошлое цепочки причинно-следственных связей, норовя все объяснить и расставить по полочкам»²⁵. Например, рассказ об ужасе бомбардировки Гамбурга, пережитой его родителями, старшей сестрой и им самим, еще совсем младенцем, он заканчивает следующей фразой: «Евреям вход в бомбоубежище был воспрещен». Таким образом, позиция Тимма радикально отличается о той, которую Мартин Вальзер провозгласил в своей скандальной речи во франкфуртской Паульскирхе и которая с тех пор стала доминирующей в немецком дискурсе о войне: право существования личной памяти и личного опыта без опоры на контекст, то есть фактическое исключение причинно-следственных связей и, соответственно, еврейских, советских, польских жертв немецкой агрессии из пространства памяти. Тимм мастерски выстраивает эти причинно-следственные связи, и его книга является одним из немногих исключений из общего правила.

УЛЛА ХАН: «НЕЧЕТКИЕ КОНТУРЫ»

Война на Восточном фронте является главной темой романа Уллы Хан «Нечеткие контуры». Учительница гимназии Катя предполагает, что узнала своего отца Ханса Музбаха на одной из фотографий выставки «Преступления вермахта». На фотографии изображена сцена расстрела советских партизан. Катя приносит каталог выставки отцу, бывшему школьному учителю латыни и греческого, который живет в фешенебельном доме для престарелых на берегу Эльбы в Гамбурге, и пытается узнать у отца подробности его участия в войне, о чем в семье раньше никогда не говорили. Поначалу сопротивляясь, но постепенно все больше и больше увлекаясь своими воспоминаниями, пенсионер Музбах начинает рассказывать дочери о том, как он воевал в России, будучи обычным солдатом. Роман практически целиком состоит из этого диалога отца и дочери о событиях на Восточном фронте.

Музбах рассказывает об ужасах на фронте, война стала для него страшным переживанием: невыносимое психологическое напряжение, холод, голод, гибель товарищей. В то же время он постоянно повторяет, что русским «пришлось лучше»: у «них» в наличии имелись «ватники, валенки, теплые рукавицы» и поэтому холод и лишения переносились «ими» легче. Описания русских в романе построены на использовании двух популярных клише, часто встречающихся в немецких военных романах 1950-х. Либо создается образ терпеливых и верующих людей, сохранивших традиционный стиль жизни и безропотно переносящих лишения; либо это коварные, непредсказуемые партизаны, чьи действия однозначно позволяют отнести их к преступникам. Описание «Ивана» в романе Уллы Хан выглядит совсем иначе, чем у Уве Тимма:

Из леса выходит русский, беззаботного вида, в руках самодельная сигарета, махорка. Я наблюдаю за ним в бинокль, не стреляю. Чуть позже я вижу, как он отбрасывает окурок, поднимает вверх винтовку, целится в нашу сторону, стреляет. Кого-то из наших найдут вечером в окопе с простреленной головой. Знаешь, тогда мне действительно было стыдно за то, что я сам не выстрелил. В какой момент на войне заканчивается необходимая самооборона и начинается убийство?²⁶

Мимоходом Музбах говорит о том, что русские воевали за свою родину, но это краткое напоминание тонет в его длинном рассказе о собственных лишениях и страданиях. Отношение немецких военных к советскому гражданскому населению в романе Уллы Хан описывается как доброжелательное, эти «встречи» не сопровождаются насилием. Музбах сам раздает русским детям шоколад и пьет водку в деревне вместе с крестьянами. Если речь заходит о карательной акции немцев, после которой лучший друг Музбаха теряет рассудок и кончает с собой, то в романе это преподносится читателю как ответ на жестокость советских партизан и акт спонтанной мести.

Рассказ Музбаха, будучи художественным вымыслом, тем не менее претендует на подлинные воспоминания о войне. При этом герой Уллы Хан всячески старается оградить себя от обвинений: «Вопрос о преступлениях следует задавать снова и снова — но не ему же!»²⁷ Многочисленные обстоятельства призваны служить подтверждением того, что на Музбахе нет вины: он был слишком молод, не хотел войны, не был нацистом. К тому же не одни только немцы были в восторге от национал-социалистов («Народы мира приветствовали Гитлера»), и даже в Советском Союзе вермахт вначале воспринимали как армию-освободительницу: «Люди закидывали нас розами».

Нет, никакого воодушевления, никакого «Дранг нах Остен» мы не испытывали. — Гитлер отдавал приказы, мы им следовали, все — от генерала до обычного солдата. — Еврейской темы на фронте не существовало. — О депортациях и массовых расстрелах мы на фронте ничего не знали. До нас только доходили слухи о зверствах СС и СД на оккупированных территориях. — Чем эффективнее действия партизан, тем чаще случались эти так называемые «карательные операции». А что нам еще оставалось делать? Подставлять свой зад под пули? — И не забудь, я не записывался добровольцем! Я не выбирал Гитлера! В России я был заложником своей собственной страны²⁸.

Активная поддержка национал-социализма военнослужащими вермахта, неоднократно подтвержденная историками²⁹, оспаривается Музбахом: по его словам, в армии даже можно было «сохранить определенную свободу».

В конце концов он все-таки признается, что действительно принимал участие в расстреле партизан: «Я все сделал так, как мне приказывали. Прицелился туда, где стоял этот человек. Спустил курок. Раздался выстрел… Я свалился на землю. Услышал возглас: “Проклятый идиот!” — и потерял сознание. Благословенный обморок»³⁰. Это признание содержит в себе сразу четыре «смягчающих обстоятельства»: Музбах стрелял мимо; потерял при этом сознание; после того как снова пришел в себя, он убил эсэсовца, который отдал ему приказ о расстреле; тем самым он спас девушку-партизанку от изнасилования, и, наконец, сбежал вместе с ней к партизанам! Здесь невозможно не заметить китч в духе романов Хайнца Конзалика 1950-х годов, как и идею, которую Улла Хан стремится донести до читателя: поколение участников войны пережило страшное, и поэтому сегодня у нас нет права судить о них и о событиях шестидесятилетней давности, а тем более поднимать вопрос о вине и ответственности. «Когда-нибудь и на нас, немцев, снова посмотрят иначе, шире, справедливее. Тогда можно будет услышать и прочесть о страданиях немецких солдат», — говорит пенсионер-физик, знакомый Музбаха, озвучивая авторскую позицию³¹. Память о жертвах «с другой стороны» и о войне в целом Хан считает чемто обременительным: «Забыть — значит освободиться, а помнить — значит мучиться»³². Вместо ответственности Улла Хан требует простить. «Мог ли кто-то, кто не был там, понять отца? Осознать? Не является ли все то, о чем говорил отец, только абстрактным “знанием”, только попыткой представить себе все это?» — спрашивает себя героиня романа Катя³³. То, что немцы были «жертвами», является их неоспоримым опытом, а то, что они были преступниками, — всего лишь «знанием». Таким образом, вырванный из контекста субъективный опыт провозглашается в качестве фундамента личной и официальной памяти.

ТАНЯ ДЮКЕРС: «НЕБЕСНЫЕ ТЕЛА»

Отправной точкой романа Тани Дюкерс является типичная на сегодняшний день для многих тридцати-сорокалетних немцев ситуация. Разбирая вещи в квартире умерших бабушки и дедушки, внуки находят коробку с фотографиями, письмами и документами, которые указывают на то, что дедушка был далеко не самым рядовым членом НСДАП, бабушка писала пламенные поздравительные открытки Герману Герингу по случаю рождения у него ребенка, а мать была членом нацистского Союза немецких девушек. Как относиться к событиям прошлого, участниками которых были члены твоей собственной семьи?

Главная героиня романа «Небесные тела», тридцатилетняя метеоролог Фрайя, как и сама Таня Дюкерс, представляет то поколение, которое о войне и нацизме знает только из школьных учебников. Фрайя ждет ребенка, и это подталкивает ее к поискам разгадки семейной тайны, связанной с обстоятельствами бегства ее бабушки Йоханны (Йо) и дедушки Макса из Западной Пруссии в конце войны. Война на Восточном фронте — важная составляющая семейной мифологии, а напоминанием о ней является то, что дедушка после войны остался инвалидом. О том, как он потерял ногу, в семье рассказывают неохотно и довольно туманно.

На наши вопросы, почему у дедушки такая сморщенная нога, мы каждый раз получали один и тот же ответ, а именно что дедушка был «на войне». Что это означает, нам было непонятно. В любом случае «война» была ужасным местом, опасной зоной, в которую по каким-то причинам попадали только мужчины. Еще говорилось, что «дедушка храбро сражался, а бабушка долго его ждала». Это мы очень даже хорошо могли себе представить — каждое утро, когда дедушка бесконечно долго умывался и брился в ванной, Йо рассерженно кричала: «Господин Боницкий, ну долго еще?»³⁴

Этот отрывок дает представление о том, каким образом в семье говорят о войне. «Война» является своего рода ящиком Пандоры, который лучше не открывать, в то же время это устоявшееся понятие, которое объясняет все — и ничего. В поисках подходящего объяснения Фрайя и ее брат-близнец Пауль придумывают такую историю: «Однажды ночью встревоженное дедушкиным фонариком чудище-юдище, серебристо-белый угорь или монстроподобная акулища, вылезло из Бледного озера и как следует цапнуло дедушку за ногу»³⁵.

В какой-то момент под напором детских вопросов дедушка все-таки рассказывает историю своего участия в войне: «Он страшно бранился, качал головой. <…> Иногда в его глазах появлялись слезы»³⁶. Речь идет о холоде, русских просторах, убитых товарищах и о его ранении.

Мы узнали, что он был солдатом и пошел на войну в Россию «за Гитлера». Вначале «все шло как по маслу», бормотал он. «Мы продвигались вперед». Потом все «стало труднее», его «полк» отбросили назад, и они не могли поехать домой на Рождество, как обещал Гитлер. «Дело не двигалось», горизонт «все время горел», «огонь, иногда совсем близко», и они все еще были в этой далекой стране… В какой-то момент дедушка останавливался, повторяя «минус 52 градуса и этот простор… этот простор… ах, детки, этот ужасный простор»³⁷.

Вот какой вывод делают из этого Пауль и Фрайя:

Бедный наш Максик. Он с храбростью отправился в «Россию», даже остался там на целую зиму, вместо того чтобы дома праздновать Рождество, он мужественно терпел лишения, чтобы все снова «шло как по маслу», а вместо благодарности в него стреляли. Этот русский должен быть особенно отвратительным монстром³⁸.

Когда дедушка говорит о войне, то в его рассказе присутствуют его собственные лишения — обморожение, ожоги, военный госпиталь и погибшие товарищи. Партизаны предстают варварскими бестиями, Россия — далекой и холодной страной. Конечно, внуки сочувствуют дедушке и не задаются вопросом, зачем он пошел на войну и стрелял ли в кого-нибудь. Важно отметить, что Дюкерс показывает конфликт между семейной памятью и той историей, которая преподносится детям в школе. Немецкие страдания на уроках истории не упоминаются.

Картины, которые после странного дедушкиного монолога о «России» мы видели под темными сводами, называемыми начальной школой, были невообразимы, казалось, они происходят из другого мира.

Трупы, истощенные и нагие, сваленные горой на телегах, лежащие штабелями во рвах. Горящие дома, города. Самолеты, падающие с неба. Трескучие черно-белые фильмы. Дрожащие люди, военные учения. Пространства, пустые и широкие. Бомбежки. Разрывы. Science-fiction. Газовые камеры. Газ — как на кухне, когда Пауль и я разогреваем молоко для какао?³⁹

Каждый раз дедушкин монолог о «России» прерывался бабушкиным таинственным шепотом: «Но о корабле ты им, надеюсь, ничего не скажешь!» Позже Фрайя узнает, что в конце войны бабушка и дедушка приложили все усилия, чтобы на одном из последних кораблей бежать из Западной Пруссии. Им чудом удалось попасть на безопасный тральщик, «благодаря нашим хорошим связям в Партии»⁴⁰, как потом объясняла бабушка. На расспросы внуков она, конечно, отвечала, что они не были нацистами. Много лет спустя, когда у бабушки развивается болезнь Альцгеймера и она не может контролировать, что говорит, Фрайе удается узнать, что и она, и дедушка были членами НСДАП и пользовались привилегиями. Своим спасением они были обязаны пятилетней Ренате, матери Фрайи, которая в нужный момент вытянула руку в традиционном «приветствии Гитлера». Важным оказался не сам факт этого «приветствия», а другое: маленькая Рената громко сказала, что стоявшая рядом с ними в очереди на посадку соседка с маленьким сыном уже давно не делает этот жест. Домашнее воспитание сделало из Ренаты маленькую доносчицу. Всю свою жизнь она не может избавиться от чувства вины — соседка с сыном попали на корабль «Вильгельм Густлофф», который был потоплен советской подводной лодкой. В итоге мать Фрайи кончает жизнь самоубийством.

Роман Тани Дюкерс интересен потому, что в нем показаны различные точки зрения на войну у представителей разных поколений. В то время как мать Фрайи пытается узнать из книг как можно больше фактов о войне на Восточном фронте, бабушка и дедушка стремятся добиться сочувствия к себе и признания своих страданий. Внуки же разрываются между двумя полюсами — рассказом о войне и бегстве от наступающей Красной армии в семье и рассказом о жертвах Холокоста в школе. При этом Дюкерс дает читателю понять, что война на Восточном фронте является важной составляющей семейной памяти в Германии, но речь идет только о страданиях, пережитых самими немцами — во время бомбежек, плена, бегства из бывших «Восточных территорий», но никогда о жертвах с «другой стороны». Чужое горе остается чужим, а вопрос о причинах собственных страданий не поднимается.

АРНО СУРМИНСКИЙ: «ОТЕЧЕСТВО БЕЗ ОТЦОВ»

«Все выглядит так, как будто я хочу отмыть грязь с серой униформы вермахта. Но я ведь только хочу, чтобы нам стало жаль тех бедных парней, которые отправились на войну ради этого Гитлера», — говорит героиня романа Арно Сурминского «Отечество без отцов» Ребека Ланге. В качестве эпиграфа Сурминский выбрал знаменитое высказывание Курта Тухольского «Солдаты — это убийцы» и на протяжении романа всячески оспаривает эту мысль, популярную среди немецких левых «поколения 68-го года».

Ребека Ланге выходит на пенсию, и у нее появляется время, чтобы заняться поисками собственного происхождения. Отца она никогда не видела, потому что в день ее рождения он погиб где-то под Сталинградом. Ребека хочет проследить судьбу отца; от своей бабушки она унаследовала его полевой дневник и фронтовые письма. Роман Сурминского — это смесь художественного вымысла и документов: полевых писем, цитат из школьной хроники гимназии в Восточной Пруссии и военного дневника солдата наполеоновской армии, участвовавшего в походе против России 1812 года. Кроме того, роман рассказывает о судьбе солдата Роберта Розена, отца Ребеки, и его двух боевых товарищей — Вальтера Пуша и Хайнца Годевинда.

Всех троих война вырвала из привычной им жизненной обстановки, но на войне они не теряют своей порядочности. Каждый из них воплощает определенный тип: Вальтер Пуш, владелец магазина «колониальных товаров» в Мюнстере, — сторонник нацистов, полностью разделяющий идеологию расизма. «Пленных мы не берем, бывшая Литва совсем обжидовилась, прощения здесь быть не может», — пишет он своей жене домой. Хайнц Годевинд из Гамбурга, напротив, является противником нацистов. Роберт Розен, сын крестьян из Восточной Пруссии, наивный и мечтательный парень, совершенно далек от политики. Всех троих перебрасывают из Франции на Восток, но не в составе передовых частей, а в арьергарде. Возможно, этот факт служит объяснением той идиллии, какой предстает война в романе Сурминского. Только иногда эта идиллия прерывается сценами расстрелов партизан.

Роберт Розен любит природу, описания которой часто встречаются в его дневнике. По отношению к гражданскому населению он ведет себя порядочно и дружелюбно: раздает шоколад детям, тушит горящую хату украинских крестьян и плачет при виде трупов убитых евреев в Тарнополе. С самого начала Ребека Ланге исключает возможность участия ее отца в военных преступлениях. Она все время повторяет: «Я не хочу, чтобы мой отец был в рядах айнзанцкомманд, которые творили зверства за линией фронта. Я не хочу найти тексты, которые могут причинить мне боль. Я должна бы послать заметки отца на выставку “Преступления вермахта”. <…> Но я не могу решиться, потому что боюсь, что они найдут что-то, за что моему отцу было бы стыдно. Они будут винить его и меня… Нет, он не поджигал чужие дома»⁴¹.

В романе «Отечество без отцов» озвучивается идея, что обычные солдаты на фронте и обычные женщины в тылу стали жертвами нацистской пропаганды. Ответственность за это несет политическая и военная элита («Вся эта война — забава для верхушки, которая дрессирует обычных людей, чтобы те доставали им каштаны из огня»)⁴². На фронте совершались преступления, которые Сурминский упоминает и осуждает, но и советская сторона была не лучше, продолжает он. Гибель миллионов советских военнопленных автор объясняет обстоятельствами войны и недостатком средств. Зверства немцев на оккупированных территориях были реакцией на действия партизан, так называемой необходимой самообороной. Страдания русских, украинцев, евреев в романе перекрываются страданиями солдат вермахта и их родных в тылу — именно они становятся главными жертвами военных действий. Что касается самого повествования, то в его центре оказывается не преступная сторона войны, которую немцы ведут в России, а тоска по потерянной Родине (Восточной Пруссии), тяготы, страдания и, в итоге, несправедливая гибель главных персонажей. Не остаются без упоминания бомбардировки союзников и изнасилования немецких женщин солдатами Красной армии. Связь между бомбардировками Германии и тотальной войной, объявленной национал-социалистами, в романе не просматривается.

Личная вина или ее отсутствие зависят в романе Сурминского в основном от случая или иронии судьбы. Автор дает понять, что только путем «героического неповиновения» можно было избежать участия в военных преступлениях. Но, как доказывает историк Кристофер Браунинг, неповиновение не было связано с опасностью для жизни, оно не влекло за собой никакого наказания, и тем не менее случаев отказа от участия в карательных акциях против гражданского населения среди военнослужащих вермахта практически не было. Вопроса об ответственности автор избегает, указывая на то, что война уже сама по себе является преступлением против человечности. Благодаря такому обобщению, Сурминский упускает шанс разобраться с конкретной проблематикой национал-социалистической войны на уничтожение.

ДИСКУРС О ВОЙНЕ — «ДИСКУРС ЖЕРТВ»?

После бурных дискуссий 1980—1990-х годов, касавшихся, прежде всего, геноцида еврейского народа, фокус исторических дебатов в Германии начала нового тысячелетия сместился от вопроса вины немцев к теме немцев как жертв. Историк Ханс-Ульрих Велер назвал эту тенденцию «новой волной», которая началась с Гюнтера Грасса и его романа о гибели «Вильгельма Густлоффа»⁴³. Несмотря на то что главной темой романа «Траектория краба»⁴⁴ является бегство немецкого гражданского населения из восточных районов Рейха, Грасс, хотя и не напрямую, затрагивает тему войны на Восточном фронте. «Густлофф» был потоплен советской подводной лодкой, и гибель находившихся на его борту нескольких тысяч человек рассматривается как военное преступление, а капитан советской субмарины Александр Маринеско представлен алкоголиком и полууголовным типом. При этом «Вильгельм Густлофф» был военным кораблем с соответствующими опознавательными знаками (что Грасс упоминает лишь мельком). В книге человеческие слабости Маринеско находятся в прямой связи с тем, что он потопил корабль, на котором было много мирных жителей⁴⁵.

За последние несколько лет новую волну популярности пережила тема бомбардировок немецких городов авиацией союзников. Впервые о местебомбардировок в коллективной памяти немцев заговорили после эссе Винфрида Георга Зебальда «Война в воздухе и литература», а в 2002 году Йорг Фридрих опубликовал 600-страничную книгу «Пожар: Германия в бомбовой войне 1940—1945», сразу же ставшую бестселлером⁴⁶. Согласно Фридриху, главным полем битвы Второй мировой войны была Германия, а не СССР или Восточная Европа. Изданный им же фотокаталог представляет собой сжатую версию «Пожара»: пустынные городские пейзажи, штабеля обугленных тел, сгоревший сморщенный труп, сидящий в гротескной позе в ведре⁴⁷. Умышленно или нет, но эти фотографии повторяют знакомые снимки жертв нацистских концлагерей. Язык, который использует Фридрих, напоминает описания Холокоста: бомбардировщики автор называет «айнзатцгруппами», то есть использует устойчивое понятие, применяемое к немецким специальным отрядам по уничтожению евреев, комиссаров и партизан на Восточном фронте; бомбоубежища становятся у него «крематориями», а бомбежки — «самым крупным сожжением книг всех времен и народов»⁴⁸.

Из множества так называемых семейных романов, пользующихся популярностью, особое внимание заслуживает бестселлер журналистки Вибке Брунс «Страна моего отца», в котором она рассказывает историю своего отца Ханса-Георга Кламрота, повешенного летом 1944 года вместе с другими участниками заговора против Гитлера⁴⁹. Настроенный изначально скептически, отнюдь не антисемит, Кламрот тем не менее вступает в НСДАП и в конную СС, при этом он вводит «арийские параграфы» в семейный статут. Дочь вменяет ему эти промахи в вину (в особенности последний), как и неверность в браке и прочие личные слабости. Гораздо мягче она выступает там, где речь идет о вине отца в узком смысле. Знаток нескольких иностранных языков, Кламрот как офицер контрразведки допрашивает партизан в «стране обезьян» (так он называет Советский Союз) в 1942 году и пишет домой: «Чем больше этих выродков подохнет, тем лучше»⁵⁰. Война — занятие неблагодарное, рассуждает дочь шестьдесят лет спустя, и борьба с партизанами — ее непременная составляющая. Никаких размышлений о расовом характере войны на Востоке и ликвидации гражданского населения под предлогом «борьбы с партизанами» в книге Брунс не ведется.

«Шедевром современной литературы» немецкая критика назвала многотомный проект Вальтера Кемповски «Эхолот». Десять томов объемом в более чем 9000 страниц документируют разные периоды Второй мировой войны (гибель армии Паулюса под Сталинградом, последние месяцы войны, первые месяцы после нападения на СССР и т.д.). Большинство текстов — личные записи, отрывки из дневников, писем обычных людей и знаменитостей, речи Геббельса, заметки Альфреда Дёблина, Поля Валери и Томаса Манна. Каждый день этого «коллективного дневника» оканчивается заметкой польского историка Дануты Чех, которая ежедневно записывала количество новоприбывших узников в Освенциме-Биркенау.

Сам автор уходит на задний план, его роль заключается в структурировании и отборе материала. При этом он не скрывает своих целей:

Дело, в общем-то, в этом несчастном народе, который идет по жизни, задыхаясь под бременем вины, и что бы он ни делал, все неправильно. Поэтому я принимаю его сторону, чтобы сказать: «Вы вовсе не такие уж и неправильные»⁵¹.

Одним из эффектов «коллективного дневника» является реабилитация «маленького человека», который к войне якобы не имел никакого отношения, и сведение ужасов войны до уровня терпимой повседневности. Выбор текстов наводит читателя на мысль, что большинство людей были введены в заблуждение нацистской пропагандой, а вся ответственность лежит на военных и политиках.

Эти примеры иллюстрируют ту смену перспектив, которая начала происходить в немецком историческом сознании после объединения Германии. Во многих «семейных романах» разрабатывается идея прощения «поколения преступников». В книгах и фильмах бегство немцев из восточных провинций Рейха и бомбардировки союзников представлены как немецкая национальная трагедия. Большая роль в этом процессе принадлежит телевидению, и в особенности историческим передачам Второго канала ZDF, которые ведет Гидо Кнопп. «Главный историк» ZDF со своими документальными фильмами и передачами уже несколько лет оказывает сильное влияние на восприятие немцами событий Второй мировой войны и эпохи национал-социализма. Мало дифференцированный подход к выбору очевидцев и их оставленные без каких-либо комментариев рассказы приводят к смещению в восприятии исторических событий. В качестве жертв в передачах Кноппа фигурируют, как правило, немцы. Русские или поляки, которые были выселены немцами в целях освобождения «жизненного пространства», не представляют интереса для автора популярных передач.

Таким образом, напрашивается вывод о том, что большинство повествований о войне в современной Германии подчеркивают роль немцев как жертв исторических обстоятельств в целом и войны союзников в частности. Во многих фильмах, статьях, телепередачах о войне встречается следующее клише: «Мой отец участвовал в войне и проявил себя при этом только как порядочный человек». Романы о войне часто построены по аналогичному принципу: кто-то из родственников подозревается в участии в военных преступлениях или в симпатиях нацистам, но в итоге оказывается, что это предположение было ошибочным. Жертвы войны с «другой стороны» не являются темой современной литературы. История войны и нацизма предстает как своего рода непредсказуемая природная катастрофа, за которую никто не несет ответственность.

ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ

Первое, что бросается в глаза при анализе произведений современной немецкой прозы о войне с Советским Союзом, — это их малочисленность, особенно в сравнении с тем огромным числом романов и автобиографических заметок о других аспектах войны — немецких беженцах из «восточных территорий», бомбежках союзников, военной и партийной элите Рейха, преследовании евреев. За пределы тех нескольких романов, что были рассмотрены в данной статье, литературная дискуссия о войне на Восточном фронте не выходит.

В центре внимания авторов — за исключением, пожалуй, Уве Тимма — находятся, прежде всего, солдаты вермахта и пережитые ими ужасы войны. Во главу угла поставлен вопрос об индивидуальной вине, дискуссия о жертвах и преступниках. При этом четко просматриваются два «лагеря»: те авторы, которые относят себя к последователям «поколения 68-го года» и сохраняют критическую дистанцию по отношению к «преступникам» (это Уве Тимм и, частично, Таня Дюкерс), и другие, которые настаивают на примирении с военным поколением или даже на его прощении (как Арно Сурминский и Улла Хан). Это становится возможным путем исключения из поля зрения идеологических аспектов национал-социализма и факта участия германского вермахта в военных преступлениях и в геноциде еврейского народа на оккупированной советской территории. Акции айнзатцкомманд, голодная смерть миллионов советских военнопленных, блокада Ленинграда — все это остается «за кадром». Хотя Сурминский и Хан принимают тезис о коллективной вине, индивидуальная ответственность за военные преступления ими отвергается. Они избегают размышлений о целях нацистов в войне против СССР и пользуются упрощенной формулой, которая должна объединить «всех жертв войны», независимо от воюющей стороны. Они не задаются вопросом о горе, причиненном немецкой армией советским гражданам. Рассматривая войну как «бессмысленную бойню», Хан и Сурминский игнорируют те цели, с которыми эта война велась, а также смысл освобождения от нацизма. Война против СССР теряет свою политическую и идеологическую составляющую и приобретает характер рокового, неизбежного события. Таким образом, эти авторы сохраняют верность традиции немецкой военной прозы, сформировавшейся в 1950— 1960-е годы. Однако было бы несправедливо говорить о вездесущности так называемого «дискурса жертв» («Opferdiskurs»). Например, Уве Тимм прямо указывает на те страдания, которые принесла с собой война, и конкретно немецкая армия, жителям оккупированных территорий СССР. Он использует исторические знания и факты в качестве поправки и дополнения к тому, что сохранила семейная память. О чем молчат очевидцы событий — например, об антисемитизме и расовой идеологии — о том говорят исторические источники, к которым обращается Тимм. В стремлении к прощению и в использовании общего понятия «жертвы войны» Тимм и Дюкерс видят опасность ухода от вопроса о немецкой ответственности.

Если задаться вопросом «Кто говорит о войне?», то можно заметить, что «преступники» и их «преступления» в рассматриваемых произведениях практически не присутствуют. Вплоть до сегодняшнего дня ни один немецкий автор пока еще не решился сделать главным героем «преступника», показать тех, кто расстреливал, сжигал, вешал, насиловал. В немецкой прозе отсутствует анализ «среднестатистического» солдата или офицера вермахта, разделяющего идеологию национал-социализма и убежденного в собственном расовом превосходстве. Это связано, в том числе, и с отсутствием не немецких жертв войны на Восточном фронте в немецкой литературе: если признать «других» жертвами, то встанет вопрос о собственной вине. В книге «На примере брата» признаются жертвы с советской стороны, что ведет к многочисленным вопросам рассказчика о вероятной вине брата. В других романах отсутствуют жертвы с «другой стороны», а значит, и преступники.

Таким образом, предположение о том, что выставка «Преступления вермахта» обозначила качественно новый этап в литературной дискуссии о войне на уничтожение, не подтвердилось. Только Уве Тимм анализирует в своем произведении антирусскую пропаганду Третьего рейха и планы нацистов по уничтожению славянских «недочеловеков». Он единственный, кто упоминает участие вермахта в геноциде еврейского народа на советской территории.

Сегодня в германо-российских отношениях присутствуют исключительно проблемы современности. После окончания холодной войны наблюдается стремление к «нормализации» отношений. История редко попадает в поле зрения, а если это случается, то, как правило, в одностороннем порядке и усеченном виде. Если речь идет о немецких беженцах из Восточной Пруссии или бомбардировках Германии союзниками, редко упоминается исторический контекст. Петер Ян, бывший долгие годы директором Германо-российского музея Берлин-Карлсхорст, подчеркивает недостаточный интерес немцев к российскому взгляду на события войны:

…когда в Москве празднуют 9 мая как День Победы над нацистской Германией, даже лучшие из наших газет охотно печатают потешные снимки увешанных орденами старцев в сентиментальном праздничном настроении. Возбуждение в России по поводу переноса памятника воинам Красной армии в Таллинне у нас воспринимают как политический спектакль. Исторический опыт 1941—1945 годов, чувствительность русских, связанная с этой темой, у нас никого не интересуют⁵².

Можно с уверенностью утверждать, что большинство современных немцев до сих пор не осознало чудовищных масштабов того ужаса, который испытало население СССР во время войны. Число советских жертв — 27 миллионов — и сегодня вызывает у многих немцев удивление. В немецком обществе до сих пор прочно укоренен образ «злого русского» («der böse Russe»), несмотря на редкие попытки побороть этот стереотип. Осознание преступлений на Восточном фронте, возросшее после выставки «Преступления вермахта», не способствует тому, чтобы преступления Красной армии в конце войны рассматривать в контексте преступлений немецких войск. «Русский» в Германии по-прежнему «преступник», но никак не «жертва».

В своем последнем произведении, в сущности, завещании — «Письмо моим сыновьям, или Четыре велосипеда» — Генрих Бёлль писал: «…у меня нет ни малейшего основания жаловаться на Советский Союз. То обстоятельство, что я там несколько раз болел, был там ранен, заложено в “природе вещей”, которая в данном случае зовется войной, и я всегда понимал: нас туда не приглашали»⁵³. Однако даже сейчас, спустя более чем шестьдесят лет после окончания войны, далеко не все это осознали — и участники завоевательного похода, и их дети или внуки. Тем важнее становится роль писателей, которые в общественной борьбе за историческую память берут на себя задачу защиты интересов жертв национал-социалистической войны на уничтожение.

_______________________________

1) Хотя речь в статье идет о войне против СССР, многие тезисы применимы и к войне против Польши, и к войне на Балканах. История нацистской оккупации Восточной Европы и факты, свидетельствующие о жертвах этой оккупации, широкой общественности Германии до сих пор мало известны.

2) Cм.: Гриф секретности снят: потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах / Под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993. С. 114.

3) Об этом «белом пятне» в официальной памяти Германии см. статьи бывшего директора Германо-российского музея Берлин-Карлсхорст Петера Яна: Jahn P. Blinder Fleck // «Ich werde es nie vergessen»: Briefe sowjetischer Kriegsgefangener 2004—2006 / Peter J. (Hg.). Berlin: Verlag, 2007. S. 30—35; Idem. Facing the Ostfront: The OtherWar in German Memory // Russian-German Special Relations in the Twentieth Century: A Closed Chapter? / Schlögel K. (Ed.). Oxford; New York: Berg Publishers, 2006. P. 119—131.

4) Только между январем 1943-го и маем 1945 года на Восточном фронте погибли более 4 миллионов немецких солдат, что составляет 78% всех жертв Германии во время войны. См.: Overmans R. Deutsche militärische Verluste im Zweiten Weltkrieg. München: Verlag, 2000.

5) Об истории возникновения легенды о «чистом» вермахте см.: Ветте В. Гитлеровский вермахт: Этапы дискуссии вокруг одной немецкой легенды // Неприкосновенный запас. 2005. № 2—3. С. 270—274.

6) В качестве примера следует привести воспоминания Эриха фон Манштейна «Потерянные победы». Согласно Манштейну, генералы (и он сам в том числе) достигли значительных побед, которые были утеряны из-за дилетантства Гитлера. Книга «Потерянные победы» послужила скорее оправданию бывшего военачальника за поражение в войне, чем критическому анализу событий на Восточном фронте.

7) Книга Пауля Кареля (литературный псевдоним Пауля Шмидта) «План Барбаросса», впервые вышедшая в 1963 году, более других повлияла на восприятие немцами в Западной Германии событий войны против СССР.

Ее автор, бывший оберштурмбанфюрер СС и личный референт министра иностранных дел Третьего рейха фон Риббентропа по связям с общественностью, утверждал: «Мы честно воевали за правое дело, а именно за отражение большевизма». Подобные высказывания идеальным образом удовлетворяли потребности большинства в снятии обвинений перед лицом истории. См.: Benz W. Paul Carell, Ribbentrops Pressechef Paul Karl Schmidt vor und nach 1945. Berlin: Verlag, 2005.

Действие первого романа о войне, «Сталинград» (1945) Теодора Пливье, созданного буквально по горячим следам, происходит под Сталинградом во время окружения 6-й армии.

9) В качестве примеров следует назвать такие популярные в ФРГ произведения, как трилогия «08/15» (1954— 1955) Ханса Хельмута Кирста, «Война, война» (1951) Курта Хохоффа, «Никольское» (1953) Отто Генриха Кюнера, «Врач из Сталинграда» (1956) и «Сердце 6-й армии» (1964) Хайнца Конзалика.

10) Этот взгляд характерен для целого ряда произведений, например: «Терпеливая плоть» (1955) Вилли Хайнриха, «Преданная армия» (1957) Генриха Герлаха и «Преданные сыновья» (1957) Михаэля Хорнбаха.

11) См.: Schlant E. The Language of Silence: West German Literature and the Holocaust. New York: Routledge, 1997. P. 30; Tachibana R. Narrative as Counter-Memory: A Half-Century of Postwar Writing in Germany and Japan. Albany: State University of New York Press, 1998. P. 84.

12) В Германии их называют «die Achtundsechziger», то есть «поколение 68-го года», на который пришелся пик студенческих протестов.

13) См.: Peitsch H. Discovering a Taboo: The Nazi-Past in Literary-Political Discourse 1958—67 // Taboos in German Literature / Jackson D. (Ed.). Providencs, RI: Berghahm Books, 1996. P. 137.

14) Buruma I. Wages of Guilt: Memories of War in Germany and Japan. London: Vintage, 1994. P. 292.

15) На «правом крыле» можно поместить Арно Сурминского, являющегося консервативным автором, близким «Союзу изгнанных», на левом — Уве Тимма, который социализировался во время студенческих протестов 1968 года и даже был членом коммунистической партии в ФРГ.

16) Тимм У. На примере брата / Пер. с нем. М. Рудницкого // Иностранная литература. 2004. № 11. С. 38.

17) Там же.

18) Там же. С. 39.

19) Там же. Курсив автора.

20) Там же. С. 76.

21) Там же.

22) Там же.

23) Там же. С. 95.

24) Там же.

25) Там же. С. 95.

26) Hahn U. Unscharfe Bilder. München: Deutsche Verlags-Anstal, 2003. S. 55f.

27) Ibid. S. 100.

28) Ibid. S. 37, 82, 95, 98, 207, 107.

29) См.: Bartov O. Hitler’s Army: Soldiers, Nazis and the War in the Third Reich. New York: Oxford University Press, 1991; Fritz S.G. Hitlers Frontsoldaten: Der erzählte Krieg. Berlin: Henschelverlag, 1998; Wette W. Die Wehrmacht: Feindbilder, Vernichtungskrieg, Legenden. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag, 2002.

30) Hahn U. Unscharfe Bilder. S. 268ff.

31) Ibid. S. 136.

32) Ibid. S. 25.

33) Ibid. S. 174.

34) Dückers T. Himmelskörper. Berlin: Aufbau Verlag, 2003. S. 78.

35) Ibid. S. 79.

36) Ibid. S. 96ff.

37) Ibid. S. 87.

38) Ibid.

39) Ibid. S. 92.

40) Ibid.

41) Surminski A. Vaterland ohne Väter. Berlin: Ullstein, 2004. S. 77, 82, 121, 395.

42) Ibid. S. 135.

43) WehlerH.-U. Vergleichen — nichtmoralisieren // SPIEGEL. 2003. Special Nr. 1. S. 21.

44) Грасс Г. Траектория краба: Роман / Пер. с нем. Б.Н. Хлебникова. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2004.

45) См.: Лазарев Л. «А по пятам война грохочет вслед…» // Иностранная литература. 2003. № 9 (http://magazines. russ.ru/inostran/2003/9/lazar.html).

46) Friedrich J. Der Brand: Deutschland im Bombenkrieg 1940—1945. München: Propyläen Verlag, 2002.

47) Friedrich J. Brandstätten: der Anblick des Bombenkriegs. München: Propyläen Verlag, 2003.

48) Friedrich J. Der Brand. S. 539.

49) Bruhns W. Meines Vaters Land: Geschichte einer deutschen Familie. München: Econ Verlag, 2004.

50) Ibid. S. 316.

51) Winkler W. Das Sammeln der verlorenen Zeit // Süddeutsche Zeitung. 2004. 27. 04.

52) Jahn P. 27 Millionen // Die Zeit. 2007. 14.06.

53) Бёлль Г. О самом себе. М.: АСТ, 2004. С. 690—691.

Отсюда

9 Арестованный в 1993 году в Сан-Антонио домушник Дэнни Келли попался очень просто: в ограбленном им доме он обнаружил коробку мороженого. Так и шел он с дела — в прикуску, раскидывая по дороге обертку за оберткой, пока по следу полиция его и не обнаружила!

8 Интересное нападение произошло еще в 1965 году в маленьком островном государстве — на Островах Кука. Ограбление местного отеля даже не пришлось раскрывать: владелец отеля по голосу и походке распознал нападавшего, потому как при населении 1800 душ там затеряться было совершенно нереально!

7 Аналогичный случай произошел в Кукстауне: вызванной полиции сразу же назвали имя преступника — Джон Коултер, он был личностью не просто известной, а достопримечательностью города, поскольку это был самый высокий человек в Ирландии: при росте 2 м 27 см никакие костюмы не спасут!

6 Вызвавший полицию ограбленный владелец магазина города Йорк сообщил полиции, что грабитель пришел в шлепанцах. Рассудив, что не через весь город же он в сланцах топал, полиция с потерпевшим обследовала соседние дома, где и обнаружила незадачливого воришку, который потом признался, что ему неохота было переобуваться!

5 Иначе поступил Дэррен Уэст, решивший напасть на собственную жену: он был в полном одеянии, лицо скрывала маска гориллы, но именно одеяние, тщательно отстиранное и отглаженное собственной супругой было решительно опознано ей, как и сам нападавший.

4 Совсем друге дело, когда муж Линды Прайор также решил напасть на нее: даме даже не пришлось вглядываться в вещи нападавшего, поскольку шедшая с ней на поводке собака не купилась на грозную маску и муляж пистолета и принялась облизывать грабителя с ног до головы!

3 А вот пришедший ограбить пункт проката Зак Хан сам так распереживался, что его карточка члена клуба выиграла в проводившейся там лотерее, что, взяв кассу, предъявил свою счастливую карту и затребовал приз. В карте, разумеется, были все пригодившиеся впоследствии полиции данные.

2 Маскировка Джада Брэдшоу, который ограбил магазин, была просто уникальна: он шел, размахивая прозрачным пакетом с долларами в штанах пожарного цвета, ядовито-зеленой шляпе и рубахе с клоунами. Шел он, как вы понимаете, до первого полицейского.

1 Грабитель, который в 1993 году взял в Периополисе (Пенсильвания) банк, наверное все же понимал, что как-то маскироваться надо. Но полиция его маскировку не оценила, поймав нарушителя закона в считанные минуты. Дело в том, что преступник нарядился в костюм пасхального кролика, закрывавшего абсолютно все, кроме лица! К тому же все свидетели с радостью показывали , куда направился парень в розовом меховом комбинезоне со свисающими длинными ушами…

На днях отправил письмо антифашисту Максу Губскому, который отбывает 3 летнее заключение в одной из «зон» Бобруйска. Отправил письмо и подумал, что необходимо сделать материал о том, что можно писать в письмах зекам, а что нет.

Все письма адресованные заключенным проходят обязательное прочтение цензором. Цензор уже решает получит тот или иной заключенный письмо или нет. Для того чтобы письма с большей долей вероятности попали к своему адресату и не причинили ему вреда, следует знать некоторые вещи.

Существует два этапа жизни заключенного: СИЗО (тюрьма) и зона.

Пишем письмо в СИЗО (тюрьму)
В первую очередь не стоит писать о неизвестных следствию обстоятельствах уголовного дела, по которому проходит заключенный (если таковые конечно же имеются).
Потому как заключенный еще не осужден, и все что написано в подобных письмах может быть использовано против него. То есть друг-свидетель или подельник, которого не привлекли к ответственности должны писать аккуратно,дабы ненаписать ничего лишнего.

Следует помнить, что через оперативных сотрудников, читающих письма очень много становиться известно следователям, работникам прокуратуры и т.д. Эта информация может сыграть роль при вынесении приговора.Следовательно может помешать заключенному.
Не стоит писать о средствах связи,которые запрещены в тюрьме (мобильные телефоны).

По возможности стараться писать обычные обывательско-информационные письма.(Дядя Вася купил машину, тетя Валя…).
Человек, который попал в МЛС (места лишения свободы) через короткое время понимает, что стоит писать в ответных письмах на «волю», а что нет.

Пишем письмо на «зону»
Следует сказать что «зоны» деляться на «черные» (формальная власть в руках у воров) и «красные» (в таких «зонах» власть пренадлежит начальству учреждения)

Черные «зоны». Как говорят сами заключенные — «на черную зону все равно что писать!»
Можно указать в письме номер своего мобильного телефона для связи.
На таких «зонах» «черный (воровской) ход».В письмах проходит обсолютно все.
Администрация знает, что внутри «зоны» есть не только мобильные телефоны, но ходят и наркотики и валюта,но закрывает на это глаза.Это в порядке вещей.

Красные «зоны». При написании писем человеку, который отбывает наказание на «красной зоне» необходимо помнить, о том, что запрещается выражать свои экстремистские взгляды (если они присутствуют).Потому что в лучшем случае это письмо могут просто выкинуть в мусорку.
Не сказав тебе, доставлено оно до адресата или нет. А в худшем возбудить уголовное дело (если конечно доказательств хватит) на человека, писавшего письмо.

Об обстоятельствах уголовного дела (даже которые не известны следствию) писать можно.
Потому как человек уже осужден, и на полученный срок уже мало что может повлиять.
Что касается употребления мата в письмах. В каждой «зоне» к этому относяться по-разному.
Каждая зона обладает внутренним распорядком и менталитетом.Где-то можно, где-то нельзя.Нужно смотреть по обстоятельствам,но конечно же употреблять ненормативную лексику не желательно.Это может затруднить получение письма адресатом.

Можно писать свои контактные номера, только обязательно приписывать к этому что-то в этом духе : «если у тебя появяться деньги, то купи карточку и позвони с вашего тюремного/зоновского телефона».(На «зоне» согласно нормам УИН, должен быть таксофон с которого заключенные имеющие карты могут звонить.) Приписывать это следует, для того, чтобы сотрудники исправительнго учреждения «не напрягались» и не искали у осужденных мифические мобильные телефоны.

На вопрос о том, стоит ли упоминать в письме какие либо имена/клички или события, отвечу, что это на любителя. После подобных писем опера могут вызвать осужденного на беседы.С целью узнать о фигурантах письма.
Что касаеться политических взглядов осужденного, то о них можно писать, если это конкретно его не касается.Стоит упоминать в письме, не вдаваясь в конкретику, стараться писать в общих чертах.
Но лучше всего выработать свой «эзопов язык», по которому только «воля» и адресат будут понимать друг друга. (Под понятием «эзопов язык» имеюю ввиду не различные шифры типа «точка-тире-точка», а умение завуалированно писать, в данном случае на русском языке.)

Если не удаеться передать письмо минуя цензуру (об этом чуть ниже) или не удается разработать комплекс кодовых систем, то можно писать письма так сказать «открытым текстом».Но в этом случае следует знать, что не в коем случае не стоит писать например о количестве единомышленников в определенном населенном пункте, о роде занятий.
Потому как «органами» написанное, может быть классифицированно как своего рода ОПГ (организованная приступная группа) или ОПС (организованное приступное сообщество).
Вся подобная информация идет непосредственно «в органы»,которые занимаються разработкой определенных движений,течений и т.д. Ну вы меня понимаете.

В конверты с письмами разрешается вкладывать фотографии,рисунки,стихи. Главным критерием вложенного служит соблюдение норм УК. И никакой эротики/порнографии (в проивном случае письма скорее всего не дойдут до адресата).
Важно знать следующее.Если в конверт что-либо было вложено, то следует в окончании письма указать список вложенного.Потому что на «зонах» очень часто бывают нечистые на руку сотрудники и адресат может неполучить вложенное.

Теперь пару слов о том как можно отправлять письма с «зоны» нелегальным путем, минуя цензуру.
Для этого следует найти человека среди сотрудников учреждения (обычно это младшие инспектора — у них маленькая з/п).Их можно проспонсировать сигаретами или совершить другой бартерный обмен.
Либо через вольных работников. (В зоне есть вольные работники,обычно работают в котельной или на промзоне).Передать письмо через вольного работника с промзоны это один из наиболее хороших вариантов.
В письмах, отправленных таким способом можно писать любую информацию, так как они не подлежат цензуре.

И в завершении хочу уделить внимание бандеролям и посылкам.
В них можно высылать книги/журналы в том числе зины и прочие диайвайные издания. Но пропустят ли это на «зону» — зависит уже от содержания издания и от контролера/цензора.

Вкладывайте в письма чистые конверты с марками… в МЛС они на вес золота.

И пишите заключенным и осужденным! Они нуждаются в вашей поддержке.

За волю!

В неволе никогда не бывает тихо. С первых минут ареста уголовник начинает больше полагаться на слух, чем на зрение. Да и что можно увидеть, например, в тесной камере ИВС или СИЗО? Только четыре сте ны и надоевших соседей, если они вообще есть. Другое дело — звук, он может сказать очень многое.
«Музыка» ИВС
Изолятор временного содержания. Час то сидишь один. Скучно, читать не дают, да и лампочка за решеткой такая тусклая, что никакие буквы не рассмотришь. Спать тоже не хочется. Нервы на пределе и голые доски нар натерли бока. Даже походить не возможно — от настила до двери и параши всего метр.
Зато в коридоре кипит жизнь. В соседней «хате» беснуется наркоман. У него ломки. Сначала он орет, потом скулит, потом просит дежурного позвать следователя или оперов. Когда становится совсем невмоготу, наркот начинает прямо на галеру кричать, что зна ет про крупных дилеров и про закопанное оружие. Через час наркомана уводят опера. Остальное додумываешь сам. В таком состо янии беседовать с наркоманом невозможно. Значит, сотрудники милиции, чтобы получить информацию, нарушат закон и дадут торчку уколоться изъятым герычем. Забегая вперед, скажу, что все так и получилось.

Позже наркота приводят успокоенного и умиротворенного.

Недолгую тишину разрывает пронзитель ный звонок. Он здесь такой же противный, как в советской шко ле. Дежурный открывает скри пучую дверь. Приводят пьяного дебошира. Он начинает обзывать сотрудников. Те снова нарушают закон — вместо того чтобы просто посадить алкаша в камеру, его долго бьют и матерят. Сначала дебошир орет, потом скулит, наконец, замолкает. Финиш. Его закидывают в «хату».

Еще один пронзительный зво нок. С коридора доносится моя фамилия. Вызывают на допрос. Пока конвоируют на третий этаж, успеваю посмотреть в окно. Ка кое развлечение — увидеть кусо чек улицы. В уголовном розыске запираемая дверь, поэтому меня оставляют в коридоре перед ка бинетом, из которого раздается мужской голос, явно принадле жащий оперативнику.

Эх, записать бы его и в Ин тернет выложить на сайт Пре зиденту или премьеру. Опер орет, как припадочный: «Говори, пидораска, куда твой сожитель ворованные кресла дел!» Судя по голосу, пожилая женщина оправдывается тем, что она не знает. Опер надрывается: «Сей час закину тебя, мразь, в камеру к девочкам, они тебе твои косты ли в зад засунут!»

Слушать это противно, да и в камере застоялся. Начинаю ходить по коридору. Несколько шагов до глухой стены и обратно к двери, закрытой на замок. Дохожу до стены первый раз. Из крайнего кабинета раздаются звуки ударов, и пацанский голос визжит: «Хоть убейте, гады, ничего не скажу!» Дохожу до двери, слышу прежнего опера: «Ну, не одумалась, пидораска!» Иду к стене. Звуки ударов еще громче, голос паренька уже хрипит: «А-а-а, не бейте, все скажу… »

Наконец и меня дергают в кабинет. Там два опера, которые с ходу начинают хамить. Им мое признание нужно. Грозят, что будут бить. На окне кабинета нет решетки. За ок ном оживленная улица. Спокойно поясняю, что как только они начнут беспредельничать, то я разобью окно или сам в него брошусь. Интересно, что десятки прохожих скажут? Опера еще грозят, но быстро теряют ко мне интерес и отправляют обратно в камеру.

Это страшное слово «скобарь»

В ИВС снова нет тишины. В какой-то «ха те» проснулся очередной буйный. Он колотит в дверь и обзывает дежурного последними словами. Мат так и сыплется. Дежурный терпит и изредка огрызается. Буйный все больше напирает на нетрадиционную сексуальную ориентацию самого дежурного и всех его предков. А также рассказывает, что он вступал с этими предками в половой акт, в основном в извращенной форме. Дежурный терпит. Как последний аргумент буян устало произносит: «Скобарь». Охранника прорывает. Он ревет: «Кто скобарь?!!» Открывает камеру и бьет буй ного. Странно, вообще-то скобарь — это житель Псковской области. По-моему, «педераст» и «трахнутая мать» звучит намного обидней. Но дежурному видней.

Еще звонок. Принимают мужчину и женщи ну. Из разговоров становится ясна их делюга. Сожитель обворовал мать женщины. Мамаша подала на него заявление. Менты забрали и дочку, так как она кричит, что сожитель не виноват, а воровала она. Обоих кидают в разные камеры. Это делается для того, чтобы арестованные не сговорились. Но дежурному наплевать, он не обращает внимания на то, что явно ранее судимый мужчина учит молодую женщину брать все на себя. Собственно, она так и делает. Еще она клянется в вечной любви к сожителю. Он тоже орет, что любит ее. Так продолжается пару часов. Дежурный громко включает радио. Влюбленные надрываются и орут о своих чувствах. Пронзительный зво нок. Радио смолкает. Слышно, как сотрудник сообщает, что потерпевшая мамаша, чтобы не сажать дочку, написала встречное заявление о том, что оговорила дочкиного сожителя. Обоих влюбленных отпускают.

Потом, судя по звукам, дергают на суд суточников. Их несколько человек. Зачитывают фамилии. Алкашам плохо, они скандалят, один падает. У него эпилепсия. Когда про ходит приступ, дежурный быстро решает с начальством и припадочного отпускают от греха подальше.

Снова звонок. Меня дергают к следовате лю. Становится ясно, что ареста не избежать. На следующий день я уезжаю на автозаке в «Кресты».
Язык твой – враг мой

Это СИЗО бурлит круглые сутки. Арестанту важно из всех криков и шумов определять те, которые для него наиболее опасны. Да и просто послушать тюрьму интересно и забавно.

Вот на набережной надрывается девушка. Она называет номер камеры. Сиделец быстро кричит в ответ, что не может сегодня говорить. Девушка орет: почему он не может говорит? Мужчина резко кричит, что сегодня смена плохая. Действительно, дежурит Бульдозер — рыжий вертухай, скорый на расправу. Если заметит, что из камеры кричали, вызовет подмогу и изобьет нарушителя. Крикунья этих нюансов не знает. Она продолжает oрать Вадику, что любит его. Вадик резко кричит, что тоже любит и велит идти домой. Девушка верещит, что она не хочет, и объясняет Вадику, что не может без него жить. Вадик отвечает, что он тоже, и еще раз велит идти домой. Мы слышим, как снизу поднимается Бульдозер. Он тоже умеет слушать и уже определил одну из ста двадцати камер, откуда доносятся крики. Нарушитель понимает, что вот-вот спалится, и замолкает. Бульдозер замирает. Видимо, он не до конца понял, из какой именно камеры кричали. Девушка не успокаивается и еще раз называет номер камеры, вызывая люби мого Вадика. Радостный Бульдозер подходит к нужной «хате» и командует, чтобы Вадик собирался с вещами. Это значит только одно — карцер и избиение. Вадику уже терять не чего, он вылезает на окно и орет, чтобы дура шла на хрен. Тюрьма ржет.

Следующая картинка случилась через пару месяцев. В «Крестах» усиление. Была какая-то голодовка протеста. Мы слышали, как спецы били соседние камеры, заставляя их есть. Так намного страшнее. Когда не видишь, но слы­шишь издевательства и садизм, воображение рисует самые мрачные картины. В общем, как всегда, зеки не выдержали пресса и сняли голодовку. Спецы на всякий случай остались в тюрьме на неделю. Арестанты притихли, но не совсем. Ту же нелегальную почту с помощью нитяных «дорог» как гоняли, так и продолжили гонять. Хотя если спалишься — мало не пока жется. Со свободой тоже общались, посылая туда записки с помощью бумажных духовых ружей и конических бумажных «пуль». Неко торые малявы не долетали и приземлялись на решетку прогулочных двориков. Спецназов цам, видно, стало скучно или они очередную жертву искали. Вот и залезли двое в масках на решетку двориков собирать чужие записки. Остальные спецы внизу стояли и принимали их. Мы это слышали. Другие камеры тоже. Но ничего не поделаешь — если кто-то подписал в спаленной маляве номер «хаты», то найдут крайнего и пустят под молотки.
Над нами сидели какие-то первоходы. Они тоже услышали, как спецы шарятся на прогул ке. Вот и решили поднять дешевый авторитет. Самый голосистый первоход залез ближе к окну и начал материть «маски-шоу». С улицы — кто кричит — не видно, и определить – откуда — невозможно. Мы как опытные арестанты разгадали хитрость спецов. Двое сотрудни ков на решетке дворика начали материть крикуна, называя его педиком. Тот завелся и не слышал, как внизу скрипнула калитка. Мы поняли, что спецы поднимаются по галере, чтобы поймать нарушителя. Рискуя, но желая предупредить крикуна, я подошел к окну и хотел его предупредить. Но молодой не понял, кто говорит, и продолжил орать.

Дальше разыгралась драма. В камере наверху резко распахнулась дверь. Спецы вытащили на галеру того, кто их оскорбил. Было слышно, как его проволокли на первый этаж. По-моему, голова билась об железные ступеньки. Почему-то парня не было жалко. Нечего озлоблять и провоцировать гоблинов в погонах. Еще нужно учиться слушать. От этого порой выживание зависит.

Сон вполглаза

В то же усиление мы продолжали жить, как и прежде, но более чутко. Так же играли в карты, не прятали заточку для резанья хлеба. В коридоре резиновый коврик, шаги приглу шены. Но мы научились определять — кто идет. На баландера или спецчасть не обра щали внимания. Когда крался корпусной или дежурный, напрягались и прятали карты под одеяло. Если слышали шаги спецов, убирали запрет в тайники.
Чтобы различать, кто идет, нужно посидеть не один месяц. Новичкам, даже с абсолютным слухом музыканта, тюрьма неведома. В карцере СИЗО очень слух пригождается. Шестнадцать часов на ногах провести трудно. Спишь сидя или ложишься на чистый деревянный пол. Но нужно спать и слушать. Если сотрудник подкрадется к камере и заглянет в глазок, то составит рапорт, и тебе выпишут дополнительные сутки или изобьют, если смена плохая.

Представьте, как обостряются чувства. Ты спишь, видишь сны. В первой камере открывается заслонка глазка. Звук настолько тихий и неуловимый, что, кажется, невозможно оп ределить. Но он действует как сигнал тревоги. Доля секунды — и спящий на ногах. Хотя сон еще снится.

А как вам нравится встречное сверление стен? Арестанты решают сделать кабур — сквозное отверстие между камерами, что бы записки и грузы передавать. На прогулке,
когда, судя по шагам, вертухай наверху стоит спиной к нам, двое подсаживают третьего и он снимает сверху проволоку. Ею забрана решет ка, закрывающая дворик. Проволоку проносят в камеру. Но она короткая. В соседней «хате» тоже есть проволока и тоже небольшой длины. Из нее делают что-то типа хлипкого бура. Все замолкают, и двое засиженных зеков в разных камерах несильно стучат по стене, толщина которой метр. Они по слуху определяют точку соединения и начинают сверлить. На работу
может уйти больше недели. Нельзя ошибиться в расчетах, иначе кабур не соединится. И ведь не ошибаются.

Одиночество в толпе

После суда я приехал в зону. Там тоже нужно держать ухо востро. Каждый арестант стремится уединиться. В отрядах зеки заве шивают свои спальные места простынями и покрывалами. Получаются импровизирован ные купе. Сидишь внутри и ничего не видишь, хотя постоянно нарушаешь режим. Спать днем нельзя, но спишь, только не крепко. Нужно ус лышать далекий свист или возглас «ноль-два». После этого важно успеть резко подорваться — убрать занавески, скрывающие проход, и запрет типа ножа или электрической плитки спрятать. Проморгаешь появление сотрудников — загремишь в ШИЗО или лишишься пачки американских сигарет. Эту роскошь придется отдать инспекторам, чтобы не составляли рапорт. У начальника отряда такса больше, ему нужно дать несколько пачек. Дежурный берет финками и выкидухами. В общем, не услышишь — пострадаешь или разоришься.

Также нужно быть начеку, когда идешь в гости в чужой отряд. Там тоже музыка и гомон. Дневальный о том, что ты пришел, не знает. Если в это время по громкой связи тебя вызовут в штаб, а ты не услышишь, можешь пострадать. Громкая связь — это одно назва ние. Висит на дежурке громкоговоритель. Объявят по нему фамилию в надежде, что нужный зек на улице гуляет. Если не приходит — звонят дневальному твоего отряда. А если ты в чужом, то сам слушай. Опытные осужденные различают в какофонии даже тихий голос по громкой связи.

В то же время с опытом отсидки приходит умение как бы отключать слух. В отряде от ста до двухсот осужденных. Иногда все обитают в одной спальной секции. У многих есть магнитофоны, телевизоры. Все галдят и гомонят. Если все это слушать — с ума сойдешь. Настраиваешься на публичное оди ночество и улавливаешь только общий гул, а не отдельные звуки. Так сосредоточиться можно, почитать, написать письмо, уснуть. Но когда нужно, можно включить внимание и из сотен разговоров узнать многие новости. Новички думают, что они разговаривают тихо, но рецидивисты все слышат.

Информацию собираешь на всякий случай и от скуки. Например, сидишь у себя в «купе». Слышишь, как ночью в полной тишине кто-то прошел. Сразу понимаешь, что это крадется зек по кличке Людоед. Походка у него обычная, но при дыхании раздается тихий хрип. Вот он задел шконку перед дверью чем-то металли ческим. Значит, прут от кровати в руках несет. Сверху раздается шум и тихий крик. Никто не проснулся, или не показывают вида. Людоед быстро возвращается на место. Через пять минут в барак врываются сотрудники дежур ной смены.

Выясняется, что неизвестный в маске вошел в комнату дневального и оглушил его тяжелым предметом. Сотрудники знают, что искать и выяснять бесполезно, потому дежур ный зло кричит, что кто это сделал, тот педе раст. Людоед не отвечает. Сейчас промолчу. Но если в будущем у меня возникнет конфликт с Людоедом, я ему этого «съеденного пидора» припомню. Наверняка не я один все это услы шал и понял.

Это еще ерунда. Раз сплю. Под утро угомо нились даже те, кто долго блудит. Весь барак храпит, дышит, скрипит пружинами шконок, стонет. Вдруг слышу еле уловимые шаги. Напрягаюсь и понимаю, что это кот одного качка. Котяра тоже откормленный и ходит не так тихо, как остальные хвостатые. Скрипит тумбочка. Так открывается дверца только у зека Зеленого. Что-то увесистое и мягкое легко падает на пол. Кот идет тяжелее. Вот он останавливается. Раздается пищание. Это к нему подошел котенок Рыжего. Они возятся, кот уходит. Утром дневальный застает котенка на большом куске копченого мяса, вытащен ного из тумбочки Зеленого.

По традиции, кошку, ворующую у зеков, ждет смерть. Но нужна справедливость. Пришлось вступиться за котенка и сказать, что его вина не доказана. Его всего лишь застали с мясом, но не ворующего. Может, продукт стащил кто-то другой. Я-то знал, кто, но не стал говорить. Мой слух не аргумент, но я ему верю.

Постепенно приходит умение понимать свой барак, не видя его обитателей. Сидишь у себя в проходе за занавесками и делаешь выводы. Вот в соседний проход зашел зна комый. Тащит груз и теранул целлофаном по углу. Значит, передачу получил. Потом можно в гости на чай зайти. Еще шаги. Незнакомые. Знакомый голос спрашивает марку. Ясно, это спекулянт зашел в отряд, продает конверты, курево, чай, продукты, шмотки. Свист. Я не лежу, потому не спешу убирать занавески. Голос сотрудника ма терит «петуха». Это прапорщик Михалыч. Он безвредный. У меня с ним нормальные отношения. Даже иногда по душам разго вариваем. Можно не подрываться. Соседи зашебуршились. Один говорит, что в кап терку очередь. Значит, Килька пришла. Это рабочий «петух» с туберкулезного барака. Здоровые и озабоченные осужденные не бо ятся заразиться и пользуют его, не предохра няясь. Оказывающих секс-услуги «петухов» мало. Килька идет нарасхват.

И так постоянно слушаешь и делаешь выводы. Благодаря такому опыту понима ешь, как обостряется слух у незрячих. Зеки в изоляции тоже на слепых похожи.

Андрей Бутырин

По материалам газеты
«За решеткой» (№9 2010 г.)

Тюрьма и жизнь за решеткой

По его словам, в местах заключения готовятся большие перемены. Привычных колоний не останется, арестанты будут разделены на несколько «потоков». Что такое эти таинственные «потоки», Реймер, впрочем, уточнять не стал. Случайные для казенных домов люди, которые «оступились или просто совершили глупость, попадут в зоны с относительно мягким режимом. Закоренелых уголовников ждут не колонии, а тюрьмы — в самом прямом смысле этого слова. Отбывать срок придется в камерах, как во многих странах мира» («Российская газета» — Федеральный выпуск №4987 (163) от 2 сентября 2009 г.).

Немного статистики. В СССР на пике его популярности (середина 80-х) было 272 млн. человек. Заключенных — чуть больше миллиона. В России сейчас населения 141 миллион. Заключенных — чуть менее миллиона. Налицо явный прогресс: по количеству заключенных на душу населения мы в два раза их превзошли «тоталитарную Империю зла». На сегодняшний день в России 758 колоний. В них содержится (на конец прошлого года) 737 тысяч человек. Тюрем всего семь. 222 следственных изолятора и 164 помещения, используемых как СИЗО. И содержится в них 145 тысяч человек.

Так вот, главный тюремщик страны хочет перевести население российских лагерей в тюрьмы. «Отбывать срок придется в камерах, как во многих странах мира».
Возможно ли это технически? В принципе, если поднапрячь строительство, можно построить вместо 758 колоний столько же тюрем. Но это «удовольствие» поистину золотое, если, конечно, строить тюрьму, удовлетворяющую евростандартам. Вряд ли в бюджет будут заложены такие средства. Учтем также, что как минимум половину из того, что выделят — разворуют.

Многие колонии переполнены уже сейчас. Наивно полагать, что не будут переполнены тюрьмы. При этом в переполненной колонии существовать все-таки легче, чем в переполненной камере: там есть возможность выйти на свежий воздух, не находиться целый день в помещении с людьми, вызывающими у тебя антипатию и т.д.

Однако не секрет, что пенитенциарная система в нашей стране «заточена» не на исправление и воспитание, а на наказание и изоляцию. Сейчас, очевидно, эпоха «завинчивания гаек». В условиях тюрем больше возможностей обеспечить изоляцию. Равно как и наказание.
Только чем это в итоге обернется для того общества?

На блатном жаргоне тюрьма — «Крытая». Это высшее образование для любого, уважающего себя блатного. Университет. И чем чаще и дольше блатной «обучался» в этом университете, тем выше его авторитет среди зэков. Крытая — это признание его неисправимости, его стойкости в борьбе в администрацией, его твердости и умения организовать сопротивление властям. Недаром крытников так не любит и боится администрация колоний. Их стараются не принимать с этапа, в первую очередь сплавить куда подальше, посадить под замок.
Дважды и трижды достойно прошедшие крытую, автоматически становятся авторитетами уголовного мира. С такими людьми любой администрации приходится считаться, конфронтация выходит себе дороже. Почему так получается? Потому, что тюрьма — последнее и самое жесткое средство наказания.

Кто «случайно оступился», а кто нет, у нас решает самый гуманный суд в мире. Думаете, кто сейчас сидит на общем и строгом режимах? Особо опасные преступники, погрязшие в зверствах и убийствах? Ничего подобного, таких чуть более 60 % (совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления). А остальные обитатели сегодняшних колоний — мелкие воришки, сидящие за телефон. После реформы именно ими будут наполнять тюрьмы.
Всех прошедших «крытую» и вполне естественно озлобившихся администрация не сможет убить в тюрьме или упечь пожизненно, значит «на выходе» мы будем получать более жестоких, более циничных и отчаянных преступников.

Очевидно, что в эпоху «завинчивания гаек» от строительства тюрем вместо зон останется только один шаг до строительства спецтюрем для политических. Ну а дальше все понятно — ни к чему иному, кроме новых «Штамхаймов» со всеми их мертвыми коридорами, одиночками и внезапными «массовыми самоубийствами», мы не придем.
Ни правозащитники, ни «вольняшки» вообще не задумываются о последствиях такой реформы. Владимир Лукин, Уполномоченного по правам человека в РФ, говорит, например: «Я поддерживаю реформу уголовно-исполнительной системы. В целом концепция реформирования мне нравится, хотя по некоторым вопросам возможны конструктивные дискуссии. Уголовно-исполнительную систему надо перестраивать и внедрять в ней новые подходы. Можно рассмотреть различные виды тюремного режима».

Что ж, остается пожелать, чтобы у завинчивающих гайки и равнодушных не слетела резьба…
/ Анна Петренко / Павел Люзаков / «За волю!» /